К праздникам — Дню защитника Отечества и Международному женскому дню, мы приглашаем всех наших любимых читателей: родителей, детей, бабушек и дедушек погрузиться в увлекательные истории талантливых авторов Наты Ивановой – «Дизайнерское решение» и отрывок из повести «Другая жизнь», Ларисы Назаровой – «Розы из редиса», Светланы Сороки – «Младшая сестра» и Татьяны Поповой – «Ташка». Пусть яркие страницы рассказов подарят вам радость и тепло семейного чтения!

Поздравляем вас с праздниками и наступлением весны!

 

 Ната Иванова

ЭХ, ЖИЗНЬ МОЯ ВТОРОКЛАССНАЯ! ДИЗАЙНЕРСКОЕ РЕШЕНИЕ

Сегодня на уроке технологии в школе мы розочки делали из бумажных салфеток. Степлером несколько слоёв прощёлкали и кружочки вырезали. Всё, розочка готова. Я двадцать штук сделал. Мы их на открытки приклеивали, будем маме на 8 Марта дарить. Легкотня! Не то, что на прошлом уроке, когда мы пуговицы учились пришивать. Это целая наука, и не у всех сразу получилось нитку в игольное ушко вдеть. Хорошо, что ниткодержатель придумали, такую железочку с тонкой проволокой. Ну а я, после инструктажа по технике безопасности, вообще пол урока к иголке не прикасался, боялся проглотить. Что поделаешь, если я такой впечатлительный, как говорит мама.

- Ты её в рот не бери, тогда и не проглотишь, - подбадривал меня Юрка, мы с ним за одной партой сидим.

Пуговицу я в тот день всё же пришил, но ниток напутал много. Папа, посмотрев на моё творение, как всегда похвалил, мама сказала, что ещё подучиться надо, а старший брат Андрей убедил всех, что у меня такое дизайнерское решение. Он в этом году колледж заканчивает, на дизайнера учится. Андрей здорово рисует и придумывает всякие красивые штуки для домов и парков. Так вот, брат всегда про дизайнерское решение вспоминает, если что-то получается не совсем так, как должно получиться.

После школы, мы с Юркой сразу отправились ко мне. Родители были на работе, Андрей тоже ещё не вернулся, и мы чувствовали себя полными хозяевами. Разогрев в микроволновке мою любимую жареную картошку с сосисками, я накрыл нам с Юркой на стол. И только мы с Юркой сели, прибежал запыхавшийся Серёжка Фролов из третьего «Б».

- Тёма, выручай, у меня к тебе дело! – возбуждённо протараторил он.

- Есть будешь? – по-хозяйски спросил я.

- Не-а, только что пообедал, - ответил Серёжка, при этом ухватив вилкой сосиску.

Юрка удивлённо посмотрел на него и начал есть.

- У твоего брата ватман есть? Ну, такой большой лист бумаги? - продолжал Серёжка с набитым ртом.

- Допустим, есть, - ответил я, - тебе зачем?

- Надо стенгазету к 8 Марта нарисовать, я в классе пообещал, что сделаю.

- Как же ты, Серёжечка, пообещать мог, если тебе рисовать не на чем? – хитро посмотрел на него Юрка.

- Я думал, что за выходные купить успею, а надо завтра принести. Ну, что, поможете?

- Ладно, заканчивай трапезу, - с умным видом распорядился я.

Мы быстро управились с жареной картошкой, и все вместе поднялись на второй этаж ко мне в комнату. Рисовать мы решили на полу, потому что такой большой лист бумаги на столе не помещался, и расположились возле окна, чтобы светлее было. Если честно, то художники из нас троих так себе, шедевры рисовать не умеем, но написать красками «8 Марта», думаю, даже первоклассник сможет.

- Что рисовать будем? – поинтересовался Юрка.

- Да-а, самолёты и танки здесь не подойдут, - пошутил я.

- Цветы, конечно, что же ещё? – Серёжка, лёжа на животе, уже выводил карандашом на ватмане буквы.

И тут мне в голову пришла интересная мысль.

- Юрок, помнишь? Как в садике мы всей группой из отпечатков ладошек разноцветный букет рисовали?

- Точно. Мы тогда ещё первое место заняли.

- Серёга, мы тебе сейчас газету за пять минут сделаем, - обнадёжил я и побежал на первый этаж в кладовку за газетами.

Серёжка тем временем уже написал все буквы, осталось их только раскрасить.

- Поднимайте плакат, -  крикнул я, поднимаясь по лестнице, - будем сейчас газеты на пол стелить.

Мы разложили ватман поверх старых газет и отправились в комнату к Андрею за красками.

У брата была целая художественная мастерская. Возле стола стоял мольберт, рядом лежали всякие баночки, тюбики с масляными красками, множество кисточек и карандашей. Но больше всего нас привлекли большие квадратные банки с жидкой гуашью. Мы осторожно взяли из набора четыре баночки, и, прихватив одноразовые пластиковые тарелки, которыми Андрей пользуется вместо палитры, вернулись ко мне в комнату.

В тарелки налили разноцветную гуашь. Тут же окунули свои ладони в краску и по очереди поставили отпечаток руки на наш плакат. Юрка – красный, я – синий, а Серёжка – жёлтый. Потом ещё и ещё. К ладошкам мы пририсовали зелёные стебельки с листочками, и вышло целое цветочное поле. А ещё мы с Юркой из наших отпечатков сделали бабочку, а Серёжка – солнышко. Здорово получилось!

Мы так увлеклись своим творчеством, что я даже не заметил, как опрокинул тарелку с зелёной гуашью. И лишь, когда краска стала быстро расползаться по полу, всё ближе и ближе приближаясь к нашему художеству, я громко заорал:

- Спасай стенгазету!

Серёжка вскочил с пола, как ошпаренный, за ним Юрка. Вместе они оттащили плакат в безопасное место и стали быстро собирать с пола карандаши и краски. А я, ползая на четвереньках, пытался вытереть газетой зелёное пятно. Но ничего не получалось, гуашь размазывалась по полу и никак не хотела вытираться.

- Так дело не пойдёт, - завертел головой Серёжка, - нужен тазик с водой и побольше тряпок.

- Ага, сейчас, - я начал приподниматься с пола.

И тут случилось ужасное. Вставая с пола, я потерял равновесие. И чтобы не упасть, ухватился своими сине – зелёными руками за висевшую на окне занавеску. Молча мы уставились на мои отпечатки на белоснежной гардине.

- Во сколько вернуться твои родители? – первым заговорил Юрка.

- Около семи, - прошептал я.

И мы одновременно посмотрели на часы, висевшие на стене над дверью. Было половина четвёртого.

- У нас три с половиной часа,- констатировал Серёжка.

Моё оцепенение как рукой сняло, я пулей полетел на первый этаж в ванную. Пока в ведро набиралась вода, я отмывал свои перепачканные гуашью руки.

- Тёма, ещё стиральный порошок надо, - на помощь мне спускался по лестнице Юрка.

- Юрок, тазик возьми,- попросил я, и стал насыпать стиральный порошок в ведро с водой.

- Артём, тащи гладильную доску, - сверху кричал Серёжка.

- Доска то зачем? – не понял я.

- Тазик на неё поставим, удобнее стирать будет.

Я вытащил из кладовки гладильную доску, по пути споткнувшись о детскую игровую палатку, и с грохотом понёс её наверх. Следом с ведёрком мыльной воды и тазиком подмышкой поднимался Юрка.

- Тряпки принёс? -  Серёжка пытался оттереть размазанное по полу зелёное пятно.

Я опять побежал вниз, следом за мной бежал Юрка. Вручив Юрке очередное ведро с водой, я потащил наверх швабру с половой тряпкой, прихватив на всякий случай два полотенца и простыню. Серёжка тем временем собрал с пола целый пакет зелёных газет и теперь рассматривал свои, измазанные по локоть гуашью, руки.

- Иди отмывайся, дальше я сам.

Хорошо, что у нас два санузла, на первом и на втором этаже, а то Серёжке пришлось бы бежать вниз. Мы и так уже набегались туда – сюда по лестнице.

Внизу что-то загремело, и раздался Юркин вопль:

- Артём, давай обратно!

Посреди коридора на первом этаже красовалась приличная лужа. Это Юрка споткнулся о ступеньку и уронил ведро. Мы принялись собирать с пола воду. Сначала тряпкой, потом полотенцем, ну и на последок протёрли простынёй. Мокрую простынку и полотенце я засунул в стиральную машину.

- Может, наверху воды наберём?

- Ведро в раковину не поместится, - засомневался я.

- А мы сразу в тазик наливать будем.

- Давай, - мы опять побежали наверх.

Никогда я ещё так тщательно и быстро не проводил влажную уборку у себя в комнате. Когда я закончил бороться с остатками краски на полу, часы на стене показывали пятнадцать минут пятого.

- Ого, целый урок прошёл, на перемену пора, - пошутил Юрка.

- Сейчас не до перемен. Главное осталось - занавеску отстирать надо.

Мы с Юркой поставили перед окном гладильную доску, водрузили на неё тазик и налили в него из первого ведра воду со стиральным порошком. Затем, не снимая с карниза гардину, опустили в таз край занавески с моими отпечатками и начали тереть, пытаясь отстирать краску. Это оказалось непросто, потому что чем сильнее я тёр, тем зеленее становилась гардина. И когда весь нижний край гардины стал полностью зелёным, я решил сменить воду.

- Юрка, подержи занавеску, - попросил я, а сам пошёл выливать зелёную воду в унитаз.

Юрка держал комок мокрой гардины, с которой ручьём на пол текла вода, а Серёжка только успевал вытирать зелёные лужи. Я снова поставил на гладильную доску тазик с чистой водой и начал полоскать нашу занавеску. Но упрямая гуашь никак не хотела отстирываться. Ещё четыре раза мы меняли воду, пока нам не показалось, что гардина стала почти белая.

Выжать её как следует, у нас не получилось, и мы обмотали мокрую занавеску туалетной бумагой, чтобы вода впиталась. Целый рулон истратили. Потом для надёжности стали вытирать гардину полотенцем. Вытирали до тех пор, пока не перестала течь вода. Нам бы на этом и остановиться, но, глядя на мятую, до середины мокрую, непонятного цвета гардину, Серёжка велел принести утюг. Часы на стене показывали ровно пять.

- Может сама высохнет? – попытался отговорить его Юрка.

Я раздвинул на окне гардину и согласился с Серёжкой. Будем гладить!

Гладильным процессом мы доверили руководить Серёжке, всё-таки он третий класс заканчивает, и как говорит, уже тысячу раз это делал. Мы капельку подождали, пока утюг нагреется. Потом Серёжка плюнул на него для достоверности и, услышав шипение, решили – пора начинать.

Я взял гардину за нижний край с одной стороны, а Юрка – с другой, и растянули её на гладильной доске. Серёжка приступил. Как только он дотронулся утюгом до гардины, повалил густой пар.

- Сохнет, - обрадовался я.

Серёжка медленно водил утюгом в разные стороны, а мы с Юркой осторожно тянули за края занавеску.

- Может достаточно? – опять предупредил Юрка. – Не держи долго на одном месте.

Серёжка отмахнулся:

- Не бойся, я уже столько носовых платков перегладил.

И тут, как только перестал идти пар, гардина под Серёжкиным утюгом прямо на наших глазах стала собираться в гармошку.

- Убирай утюг, - упавшим голосом сказал я.

Серёжка каменными руками приподнял утюг, под которым уже красовалась приличная треугольная дыра. Я чуть не заплакал от досады. Часы на стене показывали двадцать минут шестого.

- Догладились, - Юрка подтвердил свои опасения.

- Тёмыч, чего делать-то будем? – спросил дрожащим голосом Серёжка.

- Выключай утюг, дальше гладить не будем, пусть сама сохнет.

- А с дырой чего делать? – Серёжка смотрел то на меня, то на Юрку, то на дырку.

- Зашивать надо, - лихорадочно соображал я.

Серёжка с Юркой внимательно изучали дырку.

- Такую дыру просто так не зашьёшь, тут лоскуток нужен, - оценил Юрка и достал из школьного рюкзака линейку и ножницы.

Приложив к гардине альбомный лист, он обвёл карандашом дыру. Да… Уроки технологии не прошли даром. Юрка из альбомного листа вырезал треугольник и приложил его к занавеске.

- Ровно?

Мы с Серёжкой кивнули.

- Теперь осталось заплатку найти.

- У моей мамы фата длинная есть, - воодушевился Серёжка, - может кусочек отрезать?

- А она разрешит?

- Так это, мы потихоньку, она и не заметит.

- Без спросу не надо, а то ещё и тебе влетит.

- Твои ругаться будут?

- А ты думаешь, за такое по головке погладят?

- У моей бабушки похожие накидки на подушки есть, она их моей сестре в принцессу играть давала. Может одолжить одну? - предложил Юрка.

- Очень хорошая мысль, если не учитывать, что твоя бабушка на другом конце города живёт, а до семи всего полтора часа осталось.

Думай, Тёма, думай, заставлял я себя сосредоточиться. Сработало! Вспомнив про детскую палатку в кладовке, я тут же сорвался с места и опять побежал на первый этаж. Оторвав у палатки москитную сетку, которая была пришита вместо окна, я вернулся наверх.

- Такая подойдёт? – показал я  Юрке находку.

- Ну, если только в складках запрятать, - Юрка приложил сетку к гардине.

- Давай, вырезай. Всё-равно другой нет.

Я растянул на столе сетку и положил на неё Юркину выкройку. Юрка начал аккуратно вырезать лоскуток по форме дыры. Ножницы плохо резали мягкий материал, постоянно «закусывая» сетку, и мне приходилось всё время держать небольшую натяжку.

- Юрок, кончиком режь, - раздавал я команды, - Серёга, нитку вставляй.

- А иголка у тебя где?

- В шкафу посмотри, там сумочка специальная, я на технологию носил.

Серёжка достал мои швейные принадлежности.

- Так у тебя нитки чёрные.

- Ну и что, вставляй, какие есть, - мы заканчивали вырезать заплатку.

- Нет, Артём, чёрные нельзя, - вмешался Юрка, - некрасиво будет.

- А сейчас, можно подумать, красиво! – возмутился я.  

- Может, приклеим? – Серёжка держал в руках клей – карандаш.

- Не-а, отвалится, - не согласился Юрка.

Тогда я взял со стола степлер, приложил к дыре сетку и щелчком скрепил лоскуток с гардиной. Подёргал - вроде бы крепко держится. Затем прощёлкал степлером вокруг дыры все оплавленные края занавески вместе с треугольной заплаткой.  

- Ну как? -  поинтересовался я.

- Лучше, чем просто дырка, - похвалил Серёжка.

- Может, всё-таки не заметят, если в складках запрятать? – обнадёжил Юрка.

Я ещё раз раздвинул на окне гардину и оценивающе осмотрел наше творение. Конечно, трудно такое не заметить, но, как говорится, ничего не поделаешь, дело уже сделано.

Тут позвонила Юркина мама, и он засобирался домой.

- Я тоже пойду, а то уроки ещё делать, - следом засобирался Серёжка.

Я посмотрел на часы, было уже шесть часов вечера. Серёжка забрал свёрнутую в трубочку стенгазету. Хорошо хоть её успели доделать. Потом они с Юркой оделись. И мы попрощались.

Оставшись один, я разнёс по местам вёдра, швабру и тазик. Поставил на место гладильную доску. Попытался отковырять с остывшего утюга следы от расплавленной занавески. И так, как мои усилия с первой попытки не увенчались успехом, оставил всё как есть, убрав злополучный утюг в кладовку.

Всё это время меня не покидала лишь одна мысль -  сразу признаться родителям, или подождать пока сами заметят? Даже, когда математику из черновика в тетрадь переписывал, представлял, как меня сейчас будут ругать. Увидев в окно заезжающую в ворота машину, я, наверное, уже в сотый раз за сегодня, спустился по лестнице.

Первым в дом зашёл брат.

- Артём, мы дома.

- Ты чего сегодня так поздно?

- Практика началась, теперь до самого диплома так приходить буду. Так что привыкай. До приезда родителей один хозяйничать будешь. Справишься?

- Конечно, справится, он уже взрослый у нас, - в дверях показался папа.

Я вздохнул и ничего не ответил. Потом я помог маме разобрать продукты из пакетов. И так, как до ужина моя помощь больше не требовалась, поднялся наверх к себе в комнату.

За ужином я тоже молчал и вёл себя очень тихо. Мама даже ладонь приложила  к моему лбу, подумала, что я заболел.

- Артём, ты как себя чувствуешь? Какой-то ты вялый сегодня. У тебя ничего не болит?

- Ничего, - промямлил я и вздохнул.

- Как в школе? Портфель на завтра собрал? – поинтересовался папа.

- Собрал, - опять вздохнул я.

Мама с папой переглянулись и дальше расспрашивать меня не стали. Доев свою порцию, я собрался с духом:

- Мам, тут такое дело, мы с ребятами газету рисовали, и я занавеску испачкал, потом мы её постирали, потом погладили, ну, в общем…

Мы все вместе поднялись на второй этаж. Окно в моей комнате расположено прямо напротив двери. И первое, что бросилось нам в глаза, это - лёгкая, тонкая полупрозрачная гардина со сморщенной заплаткой из москитной сетки чуть ниже середины. Мамино аханье заглушил громкий хохот Андрея.

- Вот умора, надо было так додуматься, шторы… степлером… - захлёбывался от смеха Андрей.

- Дизайнерское решение, - покраснел я.

Мама покачала головой и обняла меня за плечи. А папа, пряча улыбку под усами, полез снимать с карниза гардину. Я облегчённо вздохнул. Теперь точно не влетит!

 

Ната Иванова

ОТРЫВОК ИЗ ПОВЕСТИ «ДРУГАЯ ЖИЗНЬ». Часть 5. Предел

 На классном часу бурно обсуждали участие в предстоящем конкурсе, посвященном Дню защитника Отечества. За последние три года для восьмого «Б» это было в диковинку. Еще в пятом классе они перестали участвовать в различных конкурсах и соревнованиях. То ли не интересно было, то ли заинтересовать не могли, в общем, класс держался в стороне от всяческих школьных мероприятий. А тут какие-то поделки, стенгазеты.

– Михаил Павлович, ну правда, детский сад какой-то, – Кристина попыталась выразить позицию класса. – Вы еще заставьте нас аппликацию сделать.

– Заставлять никого не буду. Дело добровольное. Но если все же решите поучаствовать, могу подкинуть идею. Наверняка у кого-то из вас отцы в армии отслужили.

– Ну, у меня отец служил, – Виталик Орлов откликнулся первым.

– У меня тоже служил. Пограничником, – повторила за ним Света Савельева.

– У меня ракетчиком был, – включилась в разговор Настя Кузнецова.

Поочередно ученики сообщали о своих близких, сначала нехотя, потом интенсивнее.

– А у меня не служил, значит, я не участвую. Мне можно идти? – встал с места Андрей Петров.

– Зато у тебя мать в военном госпитале работает, – напомнил ему Ленька Камышев.

– Ну и что? К двадцать третьему февраля это никакого отношения не имеет, я ее на восьмое марта поздравлять буду.

– А ты, Андрей, не считаешь свою маму защитником Отечества? – Михаил Павлович с интересом наблюдал за оживившимися учениками.

– Нет, ну, конечно, считаю, только праздник-то мужской, – Андрей снова сел за парту.

– Чего это вдруг мужской? – возразила ему Катя Антонова. – Понятно, что все привыкли мальчишек на двадцать третье поздравлять, но у меня, между прочим, прабабушка всю войну прошла и до сих пор жива. Ей в этом году восемьдесят восемь будет. И мы ее всегда двадцать третьего февраля поздравляем.

– А у Вадика дядь Коля в Афгане служил. Чего молчишь? – Света повернулась к однокласснику. – Ты нам еще альбом дембельский на дне рождении показывал.

– У моего отца тоже альбом есть, – похвалился Виталик, – он в Забайкалье служил летчиком. Там такие самолеты!

– Интересно? – спросил Михаил Павлович.

– Интересно!

– Вот вам и идея. Соберите фотографии, напишите, пусть даже пару строчек, о каждом. Отличный альбом получится. Как считаете?

– А как быть с теми, у кого не служили?

– Думаю, в каждой семье есть тот, который по праву может называться Защитником Отечества. Дяди, братья, дедушки. Бабушки, как у Кати. Или мама, как у Андрея. Уверен, она тоже имеет полное право считать себя Защитником Отечества.

– А могу я фотку прадеда принести? Он в сорок втором погиб, связистом был. Или только живых надо?

– Сам-то как считаешь Белов? – наконец-то воодушевилась Кристина. – У меня оба прадедушки воевали, умерли, когда я маленькая была. О них можно странички памяти сделать.

– Ну вот, мысль заработала, – Михаил Павлович удовлетворенно обвел взглядом учеников. – У меня на картонажно-переплетной фабрике знакомая работает, так что альбом будет. Остальное дело за вами. У вас целый месяц впереди.

– А если фотография всего одна, ее потом забрать назад можно будет? – осторожно спросил Егор.

– Я отсканировать могу дома и новые распечатать, только на фотобумагу скинуться придется, – предложил будущий компьютерщик Вадик Сизов.

– Надо фотки к пятнице собрать, – Кристина снова включила свои организаторские способности. – Егор, тебе оформлять, ты лучше всех рисуешь. Согласен?

Егор кивнул утвердительно.

– Если что, я резать могу! – то ли в шутку, то ли всерьез предложил долго молчавший Торпеда и сам себе удивился. Обычно он редко присутствовал на классном часу, считая его пустой тратой времени. Сегодня как раз был тот самый редкий случай. Сначала его забавляло происходившее в классе, потом видимо что-то щелкнуло. – У меня тоже прадед ветераном был.

– Стихи в Интернете скачать можно, – посыпались предложения с разных парт.

– Зачем? – отмахнулась Настя. – У нас Ерохина получше всякого Интернета будет. Она сама стихи сочиняет. Эксклюзив!

Стеснительная Вика Ерохина покраснела от смущения, но тоже кивнула вслед за Егором.

– Сколько у вас оказывается талантов в классе, а вы – «детский сад», – передразнил Кристину Михаил Павлович и довольный распустил всех по домам.

В пятницу инициативная группа восьмого «Б» из шести человек вместе с классным руководителем задержалась после уроков. Как ни странно, фотографии принесли все, и Кристина с Викой старательно сортировали снимки по группам. Егор подошел к Вадику:

– Вадим, а можно как-нибудь эту фотографию увеличить? – он протянул снимок отца однокласснику. – Я нарисовать его хочу.

– Качество, конечно, не очень, но попробовать можно. Я новую программку скачал, все выходные тренироваться буду, – Виталий кивнул в сторону девчонок и передал им снимок Егора.

– Егор, ты извини, – Кристина позвала одноклассника, – в какую стопку положить фотографию? К живым или…

Егор растерялся. С черно-белого снимка на них смотрел парнишка в военной форме, всего лишь на четыре года старше их, и жизнерадостно улыбался. На обратной стороне мелким подчерком было подписано: «Любимой, Иришке! г. Майкоп июль 1994г.»

– Не знаю, – честно признался Егор, – пятнадцать лет прошло, а я до сих пор не знаю. Мама говорила, в ту ночь сильная неразбериха была.

– Ты о чем, Егор? – Михаил Павлович поднял голову от классного журнала.

– Да у Степанова отец пропал без вести, вот теперь думаем на какую страницу его поместить, – задумчиво произнесла Кристина.

Михаил Павлович подошел к ученикам.

– Жорка Маринин? – шумный выдох классного руководителя привел учеников в замешательство.

– Да, Маринин, – насторожился Егор. – Егор Маринин. Я родился после того, как он пропал без вести, вот и записали фамилию матери. Они пожениться не успели. Вы, что? Знали моего отца?

Мужчина положил на парту дрожащей рукой фотографию, безуспешно справляясь с волнением.

– Так вот, Жорка, какой у тебя Егор Егорович вырос?! – Михаил Павлович разглядывал Егора так, как будто бы видел его в первый раз. – Простите, ребята. Я сейчас.

Он чуть ли не бегом вышел из класса, незаметно вытирая на ходу скупые мужские слезы.

– Похоже наш Палыч тоже на войне был, – первым заговорил Торпеда.

– Поэтому он такой седой, – тихо сказала Настя.

– У него родители сгорели в поезде, – Егор никак не мог справиться с волнением.

– Да ну? Откуда знаешь?

– Он сам мне сказал.

– Вот досталось мужику! – посочувствовала Кристина.

– С альбомом чего теперь делать? – Вадик растерянно перебирал фотографии, а Вика что-то быстро писала в тетради.

– Делать будем! – уверенно произнес Егор. – Надо делать!

Подростки собирались домой, когда Михаил Павлович снова вошел в класс. Притихшие ученики помогали Вадику укладывать отсортированные фотографии.

– Уходите? – учитель попытался разрядить обстановку и не получив ответа подошел к Егору.

– Конечно, Егор. До последнего нужно верить, но боюсь, что не в этом случае. От сто тридцать первой бригады(10) в ту ночь всего несколько человек в живых осталось.

Голос Михаила Павловича снова стал хриплым.

– Мы с Жоркой год вместе в детдоме были, но нам и этого хватило, чтобы понять, что такое настоящая дружба, хоть и учились потом по-разному. После девятого класса я в социально-педагогический колледж поступил. Кстати Галина Владимировна мне очень тогда помогла, – Михаил Павлович кивнул Олегу. – Мы с ней и после детдома связь не теряли. И в университете, когда после армии учился. Вот и сюда позвала.

Подростки сели за парты, классный руководитель остался стоять.

– А Жорка в ПТУ поступил, на автослесаря выучился. Очень он технику любил. Тогда и с мамой твоей видимо познакомился, –  мужчина посмотрел на Егора. –  Я уже в армии в это время был. В декабре девяносто третьего призывался. В зенитно-ракетной бригаде служил в Молькино Краснодарского края. А Жорку в июне девяносто четвертого в Майкоп отправили. Видишь, как судьба распорядилась? Он на полгода позже меня ушел в армию, а в Грозный раньше попал – в декабре, в составе сто тридцать первой мотострелковой.

Михаил Павлович замолчал. Молчали и ученики.

– Меня с ребятами в конце января девяносто пятого в Жоркину часть откомандировали, недостающую численность бригады пополнить. А Жорка… Жорка там и остался в ту Новогоднюю ночь. Хорошим он парнем был…

Егор шел по улице, ничего не замечая вокруг. Даже не шел, а летел. Настолько его переполняли эмоции. Впервые в жизни он остро ощутил, как все эти годы ему не хватало отца. Если бы он был жив! Как бы они сейчас жили? Может, он купил бы Егору велосипед. А может быть, сразу научил управлять автомобилем. Или на дороге отец менял бы пробитое колесо, а он знающе подавал ему инструменты. Или вместе сидели бы у костра. Или… Сколько бы могло быть таких «или», если бы не война? Может, у них с матерью была бы другая жизнь? Егор посмотрел на часы и повернул к детскому саду. Пора за сестрой. Сегодня пятница, можно и пораньше забрать…

 

 

Лариса Назарова

РОЗЫ ИЗ РЕДИСА

 

Сегодня у мамы праздник — 8 Марта. На столе в вазе стоит букет красных роз. Его маме подарил папа.

Папа ушёл по делам, а мама решила приготовить к праздничному столу рис и овощной салат. Мама хотела украсить его розочками из редиса.

Она отварила рис, взглянула на часы и тут поняла, что пора идти на рынок за овощами. Взяла красную сумку в белые кружочки и вышла из дома.

На рынке мама нашла нужную палатку. Там она купила репу, редис и кочан капусты. Капуста не поместилась в сумку, и мама понесла её в руках.

— Ух!

Мама устала, пока дошла домой. Положила капусту на стол, открыла сумку и вдруг ахнула:

— Редиса нет! Где же он?

Повертела сумку: неужели редис выпал в дырку? Но сумка была цела.

— А вдруг он превратился… в эти белые кружочки на красной сумке?

От волнения мысли мамы путались. Но она взяла себя в руки и побежала обратно на рынок.

По дороге мама внимательно смотрела под ноги: не выпал ли редис где-то по пути? Но его не было.

Неужели праздничный салат будет без украшения? А так хотелось порадовать родных!

— Ох, — горько вздохнула мама и тут услышала, что кто-то окликнул её по имени.

Мама повернулась.

Это была продавщица. Та, у которой мама покупала овощи. Продавщица протянула маме пакет с редисом.

— Вы забыли его на прилавке.

— О, спасибо вам большое!

Теперь мама могла вернуться домой и сделать такой салат, какой хотела.

Когда папа пришёл, вся семья уже ждала его за столом, в центре которого стоял салат. Искусно вырезанные розочки из редиса красовались на нём.

— Ещё раз с Днём рождения, дорогая! — сказал папа и улыбнулся: — Ты решила повторить мой букет роз в праздничном блюде?

Мама рассмеялась и тепло обняла папу.

— Твои цветы такие красивые! — нежно сказала она. — Они мне и правда очень понравились. Спасибо!

Папа поцеловал маму.

— Я знаю, что розы — твои любимые цветы, — улыбнулся он. — Признаться, я немало побегал по ларькам, чтобы их найти.

Мама смущённо улыбнулась: ей сегодня тоже пришлось побегать за будущими розочками из редиса.

Это 8 Марта запомнится ей надолго!

 Светлана Сорока

МЛАДШАЯ СЕСТРА

У Пашки был четырёхлетний брат Серёнька. Пашка очень трогательно о нём заботился. Поправлял лямки на комбинезоне, угощал вкусными конфетами, давал поиграть в своих солдатиков. Серёнька был милым и очень улыбчивым. Всегда радовался старшему братцу, крепко обнимал его за шею пухлыми ручонками.

В такие моменты Егорка немного завидовал другу. И чувствовал себя одиноким.

− Везёт Пашке! – однажды грустно сказал он маме. – У него есть Серёнька, а у меня никого нет!

Мама нежно коснулась его плеча.

− У тебя есть двоюродная сестра Ариша, дочка папиного брата Андрея!.. А ты знаешь, что младшие братья и сёстры – это большая ответственность. Паша – молодец! Добрый, заботливый. Но не все такие! Максим, например, свою сестрёнку дразнит! И жадничает! Не даёт ей игрушки. Сладости отнимает.

Услышав о нём, Егорка вдруг рассердился.

− Да этот Макс!.. Да он!.. Да с ним!.. Да с ним вообще никто не дружит! (Он шмелиные гнёзда разоряет!) Он бабочкам крылья отрывает! Он в кошек камнями кидается (швыряется!..) Я..я никогда не стал бы жадничать! Только я всё равно один! – Егорка вздохнул.

Впрочем, грустил он недолго.

− Смотри, кто приехал! – сказала ему через несколько дней мама. − Ариша! Твоя двоюродная сестрёнка! − Егорка удивлённо, немного недоверчиво смотрел на не совсем знакомую девочку. Да вы, кажется, забыли друг друга! – улыбнулась мама. − Давно не виделись! Арише тогда, всего годик был…

Егорка вспомнил, что когда-то давно дядя Андрей приезжал к ним в гости с женой и годовалым карапузом… Сейчас перед ним стояла девочка чуть постарше Серёни, но маленькая, хрупкая, как Дюймовочка. Она немного застенчиво смотрела на Егорку. А он на неё. Ему нравились и её красивое пышное платьице, и сумочка в форме апельсиновой дольки, и яркая бабочка в волосах…

«Что же получается, − сердце Егорки радостно колотилось, − у меня теперь тоже есть настоящая сестра?!.. Надо обязательно познакомить с ней Пашку!»

− А пойдём к моему другу! – предложил он Арише. – Он добрый! И у него есть младший брат.

Ариша кивнула, доверчиво протягивая ему свою маленькую тёплую ладошку.

… − Пашка, знакомься! – еще издалека закричал другу Егорка, задыхаясь от гордости. – Это Ариша! Она – моя двоюродная сестра!..

− Ничего себе! Здорово! – искренне порадовался за друга Пашка. Серёня тоже обрадовался новой подруге. Тут же повёл её в свою песочницу и принялся делиться формочками.

− Бери эту красную! И зелёную тоже бери!.. Мне ни капельки не жалко! – трогательно предлагал он.

Ариша улыбнулась Серёне и в благодарность угостила его конфетой из своей сумочки.

− Кажется, подружились! – наблюдая за ними, радовался Егорка.

Пашка согласно кивал.

Они сидели на небольшой уютной лавочке, приглядывали за малышами, разговаривали… Идиллия!

− Егорка! – вдруг позвала Ариша. − Пойдём домой!

Егорка ушам своим не поверил. Как можно в такую погоду домой хотеть?!

− Я устала, − жалобно протянула Ариша.

− Ты ж в песочнице сидишь! – укорил он сестру. Но Пашка принял её сторону, мол, иди, раз просит.

Делать нечего, Егорка взял за руку сестру и пошёл с ней домой. «Ничего, – успокаивал он себя дорогой, − завтра опять придём…»

Дома их встретила мама и сразу же посадила за стол.

− А можно мне эту тарелочку! – увидев в её руках красивую тарелку с голубыми цветами, − попросила Ариша.

− Это моя! – хотел было крикнуть Егорка, но мама опередила его.

− Конечно, дорогая! – И она поставила её перед Аришей. – Младшим сестрёнкам надо уступать! – многозначительно посмотрела она на сына.

Мамины доводы Егорку не убедили. После ужина он ушёл в свою комнату без настроения. Сел на (в) любимое кресло-качалку и стал качаться.

− А можно мне тоже!.. – вдруг услышал Егорка у себя за спиной Аришин голос. Он, вздрогнув, обернулся.

− Можно мне тоже покачаться, − видя, что брат чем-то недоволен, робко повторила она.

В Егоркиной груди вдруг стало подниматься новое, неведомое до этого чувство. Ему было жалко своей тарелки! И кресла-качалки!.. Раньше каждый вечер он сам удобно устраивался на нём, а теперь – качалась Ариша.

− Как здорово! Спасибо! – искренне благодарила она братца, ловко отталкиваясь от пола ножками и весело хохоча.

Впрочем, качалась она недолго.

− Теперь твоя очередь! – сказала она, вставая. − А я пока игрушки посмотрю. Можно?

Ариша оглядела комнату и вдруг. Взгляд её остановился на большом жёлтом экскаваторе. Он работал от пульта управления. Ездил вперёд-назад, поднимал и опускал ковш. Был любимым у Егорки!

Ариша потянулась к нему…

− Не трогай! – неожиданно резко осадил её брат. – Это моя игрушка!

− Не бойся, я не сломаю! – попыталась простодушно заверить она его.

Но это новое чувство в Егоркиной груди неистово рвалось наружу.

− Не трогай! Не твой это! – закричал он что было силы.

Ариша испуганно вздрогнула, отшатнулась от экскаватора и заплакала.

Её слёзы отрезвили Егорку.

«Максим свою сестрёнку дразнит! И жадничает! Игрушки ей не даёт!..» – вдруг всплыли в памяти и больно царапнули мамины слова.

Так выходит, и Егорка тоже!..

− Ладно, − сменяя гнев на милость, сказал он ей, − возьми! – И протянул игрушку. – Только, чур, ковш не крутить!

Продолжая всхлипывать, Ариша замотала головой.

− Мне не жалко, бери!

Ариша не взяла.

−Ну, хочешь самосвал! Или кран! Или зайца!..

Ариша сидела на краешке его кровати, вытирая кулачками набегающие на глаза слёзы. Такая маленькая, беззащитная, несчастная, что Егорке вдруг стало нестерпимо жаль её.

«И зачем только я пожадничал?! − укорял он себя. – А теперь… Что делать теперь?!

Егорка замялся, словно решаясь. И вдруг направился к книжному шкафу. Там, на полке, стояла книга, которой он, как и экскаватором, очень дорожил. «Энциклопедия про бабочек!»

Егорка осторожно взял её в руки и предложил сестре.

− Давай почитаем!

Ариша перестала всхлипывать и немного недоверчиво посмотрела на брата…

− Есть бабочки, − начал он, − которые питаются нектаром, а есть…

− … Которые совсем ничего не кушают! – закончила за него сестра…

Егорка в недоумении уставился на Аришу. Она коснулась бабочки-заколки на своих волосах и сказала:

− Просто я их тоже очень-очень люблю…

Понемногу Ариша оттаяла, потеплела. Они сидели на Егоркиной кровати, рядом друг с другом. Читали про бабочек, рассматривали фотографии.

− А какая бабочка твоя любимая? – спросил у сестры Егорка.

− Павлиний глаз…

− А мне махаон нравится, − признался Егорка. Он нырнул в середину книги и вытащил оттуда открытку с большой жёлто-голубой бабочкой. Правда, красивая?

− Очень! – восхитилась Ариша.

− А хочешь, − Егорка на мгновение замялся. – Хочешь, я тебе её подарю. На, бери!

Она взяла протянутую братом открытку, прижала к груди и радостно прошептала:

− Спасибо!..

… Через несколько дней за Аришей приехали родители. На прощание она крепко обняла брата за шею своими маленькими тёплыми ручками. А затем сняла с волос бабочку-заколку.

− Это тебе! На память! – с лёгкой грустью сказала она. – Правда, красивая?!

Егорка кивнул. Дома он положил её рядом с энциклопедией. И улыбнулся. Они с Аришей договорились, что уже скоро она обязательно приедет к нему снова.

 

 

Татьяна Попова

ТАШКА

Сквозь сон Таша слышала, как осторожно открылась дверь, прошелестели лёгкие мамины шаги. А потом раздался недовольный голос Иры: «Не хочу вставать! Я еще минут пятнадцать могла спать!» Мама шёпотом прикрикнула – мол, не шуми, больную сестрёнку разбудишь, но призыв явно прозвучал всуе. Иркины завывания на тему «Почему одним все, а другим – ничего!» могли бы разбудить и мёртвого.

Таша открыла глаза, поймала злобный взгляд сестры и показала ей язык. Ира в ответ метнула подушку. В другой раз мама пустилась бы в рассуждения о том, как должны относиться друг к другу сёстры (явно не так, как её постоянно ссорящиеся дочери!), но стрелки часов уже неуклонно приближались к восьми, значит, еще немного – и она опоздает на работу.

Мама отдавала в прихожей последние распоряжения бабушке, Ирка завтракала, а счастливая Ташка валялась в постели, наслаждаясь ничегонеделанием. Отличница и мамина гордость, она, в отличие от старшей сестры-разгильдяйки, вполне терпимо относилась к школе. Но как же здорово иногда поболеть! Один-два дня страданий – температура, голова раскалывается, грудь разрывает сухой кашель. Зато все (кроме Ирки, конечно) крутятся вокруг тебя, все тебя жалеют, норовят угостить чем-нибудь вкусненьким. Мама, приходя с работы, садится рядом, кладет на горячий лоб руку – нежную, мягкую, приятно прохладную, чистит мандарины и кладет по дольке прямо в рот.

Потом температура снижается, голова совсем не болит, стихает кашель. И не надо ходить в школу! Можно лежать целый день, зачитываясь книгами, и смотреть телевизор, и играть (хотя тебе уже десять, но ты ведь больна, значит, можно!) в любимые куклы. Проходит день-другой, начинаешь скучать без подружек, и когда врач объявляет, что болезнь закончилась, ты уже с радостью бежишь в школу.

Ира, в школьном коричневом платье и черном фартуке, заскочила в комнату за портфелем: «Что, Ташка, лежишь? Радуешься, что в школу не надо ходить? А еще отличница!»

Ирки и след простыл, а настроение испортилось. Ташка! С раннего детства это производное от красивого «Наталия» или нежного «Наташа» приклеилось к младшей сестре намертво. Сначала имя казалось обычным. Кого-то из Наташ зовут «Ната», кого-то – «Наташа», даже «Туся» и «Тата» зовут, а её – Таша, Ташка. Но недавно один из Иркиных кавалеров (их вокруг пятнадцатилетней длинноногой красотки крутилось немало) неожиданно блеснул интеллектом: «Как ты сестру зовёшь? Ташка? А ты знаешь, что ташка – это сумка, охотничья?» Ирка пришла в восторг: сумка! Вот уж точно, сумка! Как эта «сумка» появилась, так её несчастной Ире на шею и повесили!

У Ташки от такой клеветы аж слёзы на глазах выступили! Может, в далеком детстве, когда ей было лет пять-шесть, бабушка и отправляла их с Ирой гулять вместе, наказывая старшей следить за сестрой. Но это было давным-давно! Теперь у Ирки – своя жизнь, а у Таши – своя. Вот только комната общая, тут никуда не денешься. Потому пятнадцатилетняя Ира и злиться – ни подружек из-за Ташки в гости не позовешь, ни мальчика.

Таша к старшей сестре испытывала самые противоречивые чувства. Высокая, стройная, густоволосая и большеглазая Ира – настоящая красотка. Ташка и восхищается ею, и гордится. Но иногда где-то там, в самом-самом затаенном уголке души, возникает противное чувство, похожее на зависть. Младшая сестра, увы, ни ростом не вышла, ни фигурой. Мышиного цвета волосы, а глаза, хоть и большие, трудно разглядеть за толстыми стёклами очков. Ташка хорошо помнит, как года два назад учительница послала её к завучу, для участия в общешкольном утреннике. Завуч удивленно-презрительно осмотрела невысокую плотненькую фигурку, а потом повела девочку обратно в класс. И выговорила учительнице (негромко, но Ташка слышала каждое слово): «Кого вы мне прислали? На этого ребенка будут смотреть представители управления, гости! Может, она и хорошо стихи читает, но она же страшненькая! Я думала, она будет на сестру похожа, такая же красотка, а это – гадкий утёнок какой-то!»

Учительница вывела завуча в коридор и вернулась  минут через пять, с лицом растерянным и печальным. Она ласково погладила Ташу по голове. Гадкий утёнок в конце сказки превратился в прекрасного лебедя, но это – в сказке.

 И все-таки Таше нравилось, что её старшая сестра – настоящая красавица, модница, что мальчишки провожают её восхищенными взглядами, а девчонки – завистливыми. Конечно, Ташка очень хотела, чтобы Ира была ей настоящей подругой. Но не получалось. И дело даже не в пятилетней разнице в возрасте. Просто сёстры получились совсем разными. Резкую, самолюбивую, способную, но ленивую Иру нежная, мечтательная умненькая Таша всегда раздражала. И вообще – Ира не скрывала, что завидует подругам, которым повезло стать единственным ребенком в семье или, в крайнем случае, оказаться младшей сестрой при старшем брате.

«Таша, вставай! Завтрак на столе остывает. А я ухожу в магазин!» - бабушкин голос разбудил задремавшую девочку. Через десять минут Таша уже ела свою кашу. В доме было непривычно пусто, тихо и немного страшно. Неожиданный звук заставил Ташу вздрогнуть. Она не сразу поняла, что это голубь шумно опустился на карниз. Птиц прикармливала бабушка, а мама ругалась: и карниз загажен, и стёкла оконные загрязняются, да и вообще голуби – живые рассадники заразы.   Бабушка на маму махала рукой и продолжала делать своё доброе дело. А вот Таше мама строго настрого запретила участвовать в кормлении.

Таша с мамой предпочитала не спорить, но в душе была полностью на бабушкиной стороне. Вон, даже на плакатах рисуют голубя мира, разве стали бы так называть разносчиков заразы? Таша любила животных, и ей было интересно наблюдать, как птицы клюют корм за стеклом. Некоторых голубей и воробьев она уже знала «в лицо», дала им имена и сочиняла про них истории. А три года назад, поступив в школу, Таша рассказала своим новым школьным подружкам, что семья у них – цирковая, что её бабушка – знаменитая дрессировщица на пенсии, сейчас занимается для собственного интереса дрессировкой голубей, а раньше, когда она, Таша, была маленькой, и они жили в другом городе, у них была живая рысь, которую соседи считали собакой.

Бабушка, всю жизнь проработавшая швеёй, была бы сильно удивлена, узнав про своё цирковое прошлое, а строгая, нетерпимая ко лжи мама, наверное, всыпала бы дочке по первое число за вранье. Вообще-то Таша была на редкость правдивым ребёнком, но рассказ про семью циркачей – это же не ложь, это другое. Ну не бьет же никто писателей за то, что они пишут свои сказки и истории?

Между тем прилетевший голубь был Таше незнаком. Такого бы она давно заметила: белоснежный, стройный, с забавным чёрным пятнышком на головке. Таша тут же решила назвать голубя «Снежком». Снежок почистился и начал расхаживать по карнизу, словно ожидая чего-то или кого-то. Потом посмотрел на Ташу через стекло. «Да он же голодный! Его покормить надо!» - девочка метнулась к шкафчику, отсыпала из пакета в стакан семечек и в приливе энтузиазма резко распахнула окно, вспугнув голубя. Снежок вспорхнул, и Таша не сразу поняла, почему при этом раздался такой грохот и звон. А потом, осознав масштаб постигшей её катастрофы, горестно вскрикнула.

На подоконнике бабушка оставила двухлитровую банку с топлёным маслом. Порывистая Таша, открыв окно, сбросила банку на пол. Горка отвратительно-жёлтого жир лежала на линолеуме вперемежку с крупными и мелкими осколками.

Что, что теперь будет?! Во-первых, масло (противное, кстати, до ужаса) стоит денег. Бабушка опять скажет, что у Таши – дырявые руки, что от неё – одни неприятности. Но это – не самое страшное! Мама сразу поймет, что Таша разбила банку с маслом, когда открывала окно, чтобы покормить птиц. Мама сначала будет ругаться, а потом не станет с Ташей разговаривать. А это и есть – самое страшное наказание.

Действовать! Нужно действовать! И Таша придумала план. Она вытащила из буфета чистую двухлитровую банку и осторожно собрала с пола всё масло. Утрамбовала, закрыла крышкой, установила на подоконник и придирчиво осмотрела. Потом собрала с пола осколки, отнесла их в раковину. Подмела, вымыла несколько раз пол. Масло трудно отмыть, но Таше это удалось. Осталось вымыть осколки, а потом выбросить их в ведро. Маме и бабушке Таша скажет, что хотела порисовать, полезла за маленькой пустой баночкой (налить воды для акварели), нечаянно разбила большую, тоже пустую.

Отмывая осколки, Таша порезала руки в нескольких местах. Было больно и стыдно, слёзы бежали по щекам. Когда бабушка вернулась из магазина, она сразу заметила, что Таша плакала, с полным доверием отнеслась в заготовленной истории, и даже пересказала её по телефону маме. Никто не заметила подмены, никто не поймал Ташу на вранье.

Вечером все, кроме папы (тот возвращался с работы поздно) собрались дома. Мама мыла посуду после ужина, бабушка отдыхала в своей комнате, девочки делали уроки. Таше нужно было написать сочинение по рассказу Льва Толстого «Косточка». Рассказ не понравился – Таше показалось странным, что где-то кто-то так тщательно считает сливы. Но потом она вдруг поняла, что странным образом история, в которую попал мальчик, похожа на ту, в которую попала она. Таше почему-то стало страшно, и у неё опять полились из глаз слёзы.

Сидевшая за своим столом Ира услышала всхлипыванье и повернулась к сестре: «Ты что ревёшь? Что случилось?» «Мне больно! Рука болит, где порезалась!» - соврала Таша. Ира подошла к сестрёнке, присела на корточки и вытерла ей слёзы: «Не плачь, потерпи! Помнишь, как я в прошлом году распорола ногу, когда на море наступила на разбитую бутылку! Знаешь, как больно было! Мне ведь тогда зашивали ногу-то! А потом все прошло! И у тебя пройдёт! Хочешь, я тебе свою заколку подарю, которая тебе нравится, с бабочкой? Насовсем подарю, только не плачь!»

Таша прекрасно помнила, как лилась тогда кровь из распоротой ноги, каким бледным стало лицо Иры. И почему-то вдруг ясно увидела, как сестра намазывает бутерброд топлёным маслом. Чего вообще-то быть не могло, на этом масле бабушка готовила, но на бутерброды его никто никогда не мазал. Но Таша видела, как Ира мажет масло на хлеб, как подносит хлеб ко рту, а там, в масле, блестит осколок стекла.

Таша закричала так, что Ира в ужасе отпрянула, а через минуту-другую в комнату вбежали бабушка и мама. «Мама…я…голубь…он белый…ты не разрешаешь…масло…его нельзя…там осколки…Ира…»

Мама Ташу не ругала, бабушка напоила её малиновым чаем и дала выпить горькой валерьянки, Ира обозвала ненормальной. Масло выбросили (там и правда была целая куча осколков). Дом заснул до утра.  Таше снился белый голубь со смешным черным пятнышком на голове. Он летел высоко в небе, и Таша точно знала, что стоит ей чуть-чуть оттолкнуться ногами от земли, как она полетит за белым голубем и обгонит его задолго до того, как они вместе долетят до облаков.

Подготовила Лариса Васкан