Лето было сухое, жаркое. И только в лесу беспощадная жара немного спадала, давая возможность вдохнуть влажный и прохладный воздух, будто глоток освежающего напитка. Однако рюкзак за спиной не позволял расслабиться окончательно, с каждым пройденным километром, словно прибавляя в весе. Узкая тропинка петляла между деревьев, и потому часто приходилось нагибаться, проходя под разросшимися ветками деревьев. Тишь стояла неимоверная. Только трескотня веток под моими ботинками разносилась по всей округе гулким этом. Хотя, может, потому и птиц слышно не было, что шёл я, словно старый лось через валежник, обламывая сухие ветки жирным, как ресторанный кот, рюкзаком.

Ещё каких-то пятнадцать километров, и всё. Конец пути. Можно будет сбросить надоевший рюкзак, а потом и ботинки, каждый из которых, кажется, стал уже втрое тяжелее, чем в начале пути. А потом растянуться на траве, с наслаждением чувствуя, как усталость, тяжёлой волной, вытекает из ног, любоваться постройками заброшенного монастырской пустыни, скрытого от людских глаз в глухой чаще. А ещё искупаться в реке, нырнув в неё прямо с берега. И плавать в прохладной, цвета крепкого чая, воде, вытягивая из неё всем телом силу и хорошее настроение.

Окрестности пустыни славились всякими странностями, вроде бродячих огней по ночам или необычными миражами. Может потому и ушли оттуда монахи, забросив скромную свою обитель, а может тому были совсем иные, более мирские причины. Про то нам не ведомо. Однако пустынь опустела, и теперь моя дорога лежала именно в те места, чтобы своими глазами посмотреть на творящиеся там безобразия.

Тропка, тонкой змейкой сновала между деревьями. Петля за петлёй, пригорок за пригорком. Только внезапно правая нога, налетев на, скрытый под слоем опавшей листвы, корень, подвернулась, и я потеряв равновесие, увлекаемый тяжестью рюкзака, полетел в яму, любезно распахнувшую свои объятия возле самой тропинки. Уже падая, я услышал хруст в ноге, а затем, лёжа на спине и подмяв под себя пухлые бока рюкзака, я чувствовал, как тупая боль расплавленным свинцом, разливается по ноге, зажимая её в крепкие свои оковы так, что невозможно стало пошевелиться.

- Вот уж самое место и время для перелома! – подумал я, когда первая волна боли немного стихла. Затем я попробовал повернуться, чуть поднявшись на локтях. Синева в глазах и тошнота накинулись на меня одновременно с новой болью, и я понял, что из ямы мне не выбраться, по крайней мере, сегодня.

Кое-как мне удалось освободиться от рюкзака, но двигаться, даже ползком, я не мог. Сломанное колено опухло. И лишь покой смог унять боль. Я замер. Дыхание постепенно выровнялось. Лёжа неподвижно я пытался осмыслить своё положение, и приходил к неутешительным выводам. Ногу надо было зафиксировать импровизированной шиной, но как это сделать, коли и пошевелиться нельзя?

Внезапный шорох отвлёк моё внимание. Серый длинноухий комочек подошёл к самому краю ямы, и остановился, двигая носом, изучая обстановку.

- Бух. – Сказал я тихонько, и заяц мгновенно исчез в лесной чаще. – Так, если уже зайцы меня навещают, чего ждать от волков да медведей. – От этой мысли оптимизма во мне не прибавилось, и поморщившись от боли,  я вытащил из ножен и положил рядом с собой большой охотничий нож. Какое ни есть, а всё ж оружие. И теперь не так-то просто будет санитарам леса исполнять свои обязанности.    

Вечерняя прохлада принесла с собой приятное успокоение. Сон незаметно принял меня в свои объятия, на время отвлекая человеческое сознание своими видениями от незавидного положения, вмещающего его тела.

Проснулся я от того, что жёсткие доски больно давили на мою щёку. Очень хотелось есть, а в воздухе весьма аппетитно топлёным маслом и малиновым вареньем.

- Так, стоп… откуда взялись доски, и кто тут ест варенье!? – спросил я себя, и открыл глаза.

Широкая лавка, на которой покоилось моё тело, стояла возле бревенчатой стены. Стол, кустарной работы, находящиеся рядом, пара сундуков, табуретка, стул, составляли всю нехитрую обстановку неизвестной комнаты. В дальнем углу у двери топилась белёная печь, возле которой хлопотал какой-то старик.

Некоторое время я лежал неподвижно, пытаясь понять, сон это или я на самом деле лежу на лавке в незнакомой избе, и вдыхаю весьма аппетитный аромат из чугунка в печи. Слишком реалистичный для сна запах. – Решил я. – Но тогда процесс моего перемещения из лесной ямы в эту избушку, был для меня полной загадкой. – Может я вообще умер, и попал на тот свет? – мелькнула у меня мысль. А что мне было ещё думать?

- Ааа, проснулся! – Сказал скрипучим голосом дед, доставая из печи чугунок с чем-то жёлтым. – Садись-ко. Снедать будем.

Я вставал, стараясь не беспокоить повреждённую ногу. Аккуратно поднялся на локтях, потом по стеночке, медленно…

-  Ты не страшись. – Усмехнулся дед в седую бороду. – Ожила уж нога то.

Только тут я осознал, что нога не только не болит, но и двигаться я могу легко и просто.

- А как это? – Невольно вырвалось у меня, когда я без труда смог сесть на лавке, но ещё несколько раз, с удовольствием и страхом согнув и разогнув бывшее больным колено.

- Да почитай три дня в Ерее метался, да тровун помог. – Ответил дед, доставая из чугунка кусочек чего-то жёлтого, обмакнул в плошку с топлёным маслом, да и отправил в рот. – Ты снедай, странник, ногам сила нужна, коли куда дойти хочешь.

Я послушно протянул руку, и вытащил из чугунка такой же жёлтый кусочек. Макнул в масло и откусил. Вкус был незнакомым, но не могу сказать, чтобы есть это было невозможно. Скорее наоборот. Питательную ценность продукта организм почуял сразу, и я потянулся за вторым куском.

- Что это? – Поинтересовался я у старика, так и не опознав в странной пище хоть что-то знакомое.

- Вот те раз! – Усмехнулся тот, весело тряхнув головой. – Ай, репу не признал?

- Репу? – Переспросил я, уже более внимательно рассматривая пищу. Так вот ты какая, оказывается, репа пареная! А чего?.. Вкусна!

- Ты, голуба, репы досель не зрел? – Изумился в свою очередь хозяин избы.

- Зрел…, то есть… видел, - поправился я, - только не ел прежде, вот так, с маслом. – Ответил я, Обратив внимание на то, что странный говор деда был, хоть и сложноват для меня, но весьма понимаем и очень притягателен.

- Эх-хе-хех. – Грустно вздохнул тот, и почему-то покачал головой, не то досадливо, не то осуждающе. – Из далеча, видать шёл то?

- Да из города. – Как можно дружелюбней ответил я, почти извиняясь. Собеседник мой понимающе кивнул, но видно было, что речи о городе не вызывают у него, мягко говоря,  бурного восторга. Однако, вопрос моего чудесного исцеления, по-прежнему волновал меня, весьма остро. И я решился на дальнейшие расспросы.

- А как же зовут то Вас, дедушка? – Первым делом поинтересовался я, вспомнив, что до сих пор не знаю имени своего исцелителя.

- Пахомом. – Ответил тот просто. – А тебя как кликают?

- Дмитрием. – Ответил я. На что старик утвердительно кивнул, и полез в чугунок за новым куском репы.

- Это Вы меня вылечили? – Задал я, наконец, мучавший меня вопрос.

- Малость и я. - Ответил Пахом, кажется не очень то желая об этом говорить. – А вяще Ерей да травун добрый.

- Кто? - Не понял я.

- Да травун в сих местах живёт добрый. Семиглав-цвытень. – Ответил старик, как-то просто, словно и не стоит эта тема разговора. Есть, мол, травун Семиглав, и всё тут.

- Что за Семиглав такой. – Допытывался я.

- Говорю же, травун. – Досадливо, как малому ребёнку, совсем без гнева, повторил дед. – Травун Семиглавом кличут. Цвытень такой.

- А-а-а! – Понял я. – Семиглав, это трава такая! Цветок то есть!

- Ну, пусть цветок. – Согласился мой собеседник. – Исцелять хворь разную горазд. Чай и тебе, вот, пособил малость.

- Малость! – Воскликнул я. – Да нога то теперь как новая!

- Ну, то верно! – Усмехнулся старик. – Так коли Ерей пособляет, сила в нём великая.

- А что за Ерей, дедушка Пахом? – С неподдельным интересом взглянул я на своего собеседника.

- А ты, голуба, и про Ерею не слыхивал? – Изумился старик.

- Не слыхивал. – Честно признался я.

- Ну, коли совсем про Ерею не ведаешь, так с перва слова не поймёшь. А растолковать то долго придётся. После поговорим. – С этими словами хозяин встал, принёс из-за печи две большие деревянные кружки, да глиняную миску с малиновым вареньем. Из кувшина, что стоял возле печи, налил что-то горячее и ароматное себе и мне. – Отведай-ко брусничника с малинкою. – Ласково сказал он, протягивая большую деревянную ложку.

Малиновое варенье было и правда вкусным необычайно. Да и брусничный отвар, только подчёркивал аромат лесных ягод. – Чая то в доме, поди, и не водится. – Подумал я. Но вслух говорить не стал. Да и, брусничник в данной ситуации принимался мною никак не хуже, чем хорошо заваренный цейлонский.

- А про Семиглав расскажите, дедушка Пахом? – как можно вежливее попросил я, отхлебнув из деревянной кружки ароматный напиток.

- Семиглаааав… - Протянул тот. – Так он Семиглав и есть. Хозяин леса! Обернётся то волком крылатым, то как человек кажется. А по его уж имени и цвытень прозвали, что силою наделён гораздо.

И тут меня словно ушатом холодной воды обдало. Или горячей. Вот оно что! Крылатый волк, таинственная Ерея…

- Уж не Симаргл ли это, дедушка? – Осторожно поинтересовался я.

- А ты Симаргла ведаешь? – Воскликнул старик, выражая предельное изумление.

- Скорее не его, а о нём. – Признался я. – И то совсем немного.

Так если Семиглав, это Симаргл, думал я, то Ерея, выходит Ирья! Древний образ потустороннего мира! Выходит я там был? Мне вдруг сделалось не по себе.

- Так я что, на том свете побывал, дедушка Пахом? – Поинтересовался я робко.

- А то. – Весело ответил старик. – А где бы ещё твоя нога себя прежней вспомнила, да хворобу забыла? Только в Ерее такое возможно. В Ерее то нога себя вспомнила, а Семиглав ей силу дал, чтобы исцелиться. Как принёс тебя из лесу, так три дня там себя вспоминал.

- Как принёс? – Спросил я, оценивая хрупкую фигуру старика. – На руках?

- А то как? – Засмеялся дед. – Не волок же, с ногой то хворой.

- Спасибо Вам огромное, дедушка. – Сказал я, и голос мой дрогнул. Я представил, как сухой старик несёт меня, отключившегося от реального мира, в свою избу, как лечит меня, выхаживает, совершенно не заботясь о том, смогу ли я чем-то отблагодарить его, и будет ли от меня хоть какая-то выгода.

- Так на то и сварожичи, чтоб живое из беды выручить. – Ответил старик, и видя, что я наелся, стал убирать со стола. Я немедленно вскочил на здоровых ногах, чтобы помочь ему.  - Для того, мы люди, на Земли и живём,  - продолжил он поучительно, - для того нам понятие всего дано, чтобы животину неразумную сберегать, да травуны, да дерева разные. Мы же без них сами, как дети малые. Они нас жизнями своими берегут да кормят. И часто такое от нас поругание терпят, что человек не разумеет. Они, поди, без причины то лишнего живота не загубят. Не то, что человек. Млад да неразумен. На забаву, порой, душегубствует.

- Это уж точно, дедушка. – Согласился я, принимая от старика два деревянных ведра.

Мы вышли на улицу. Судя по солнцу, был полдень. На небе ни облачка, но от озера, что раскинулось поодаль, тянуло приятной прохладой. Собственно к нему мы и направились.

- Вот потому-то всякий человек и должен помогать и животине и другому человеку. – Продолжал мой спутник. – Тогда и ему и жить будет добро, и силы пребудет гораздо.

- Вот кабы кое-кому в мозги сию мысль! – Воскликнул я, проходя по деревянным мосткам и зачерпывая воду из озера. – Тогда бы и заводы в озёра отходы не сливали, и леса бы не вырубали безбашенно. И зверья бы вдоволь в лесах было, а не в Красной книге.

Старик вдруг подошёл ко мне, и заглянул в глаза так пристально, будто изучал меня изнутри. Затем чуть отпрянул в сторону.

- Во-о-она ты откуда! – Протянул он, как мне показалось, удивлённо. – А я-то думал, что это за обутка-то такая у тебя непонятная.

Затем он снова углубился в изучение меня. Сколько времени это продолжалось, не знаю. Быть может минуту, а быть может часа два. Но когда старик отпрянул, в глазах его, полных упрёка, быть может, мне, быть может, всем людям в моём лице, появилась капля горькой росы.

- Отошли, значит от живого. – Печально покачал головой он, и пошёл в избу. Я послушно плёлся позади с парой полных вёдер. Войдя в комнату, дед Пахом сел на лавку и о чём-то задумался, прикрыв глаза. Я старался не мешать ему, и вёл себя тихо, переводя взгляд то на простой стол, с начисто выскобленной столешницей, то на белёную печь с вереницей всяческого рода и калибра посуды на верхней полке, то на развешанные по стенам охапки трав и цветов. Интересно, где тут Семиглав?

- Ты послушай меня, старика, не прогневайся. – Вдруг прервал мои наблюдения хозяин избы. – Реку, аки мыслю.

- Да, конечно, дедушка. Я слушаю. - Отозвался я.

- Село вы сгубили, там, в мире своём. – Вздохнул дед. – А от того и хвороба множится.

- А что за хвороба, дедушка? – Я расположился удобнее, чтобы выслушать старика. – Хотя, всё верно. Село то загублено, а как поднять – не ведомо.

- Всё от того, что променяли вы там лошадь на тарахтелку кованную. – Покачал головой мой собеседник.

-  На «тарахтелку», это на трактор, что ли? – Уточнил я.

- Может и на трактор. – Согласился старик. – Да токмо через коня-то мужик извечно с землёй связан был. Через общение с ним, учился он и зверя и птицу чуять, и травуны разные понимать. А коль понимаешь живое, то ведь и оно к тебе тянется. Жито богаче колосится, говяда добра да лепа, да всякая животина лесная люба гораздо. Всё это чутьё да понимание сызмальства через коня даётся. Да и сердце добрей, коли с другом таким глаголешь разом. А вы же связь то эту порвали. Да мужику любить железку бездушную приказали. Что ж, иной и полюбил. А только живое то понимать разучился. По старой памяти может и любит ещё животину да травие разно, а не разумеет уж. Железка мёртва всё милей. А через то и срывает его с земли то, аки сухонь без корня, и жила рода через то слабнет.

Некоторое время мы молчали. Я слушал, как проносится ветер по кронам деревьев, у ближнего леса. Старик же морщинистыми руками сплетал тонкую верёвочку из вороха пеньки, доставая её узловатыми пальцами из большой корзины.

Вечорали мы мочёными яблоками, брусникой и мёдом.

А на утро, едва первые лучи солнца осветили верхушку леса, я обулся, взял свой рюкзак, да поклонился по старинному обычаю, до земли деду Пахому.

- Пора мне. Спасибо за всё, дедушка.

- Погоди. – Остановил меня старик. – Вот тебе тот самый Семиглав. Без него не выйдешь отсель к своим.

Старик протянул мне тонкую зелёную травинку с семью маленькими жёлтыми цветочками, которые по форме напоминали куриную слепоту, но были меньше раза в три.

- Держи перед собой, и куда повернёт, туда и ступай. – Добавил он скрипучим, как сухое древо, голосом. А я ещё раз поклонился, накинул на плечи рюкзак и пошёл, куда указывал Семиглав. Идти иногда приходилось и через густой кустарник, и через, нависшие над землёй еловые лапы. По этому, когда я вышел к той самой яме, свалиться в которую меня угораздило четыре дня назад, от тонкого стебелька в моей руке уже ничего не осталось.

О встрече с чудесным стариком я, конечно же, никому не рассказывал. Кто же поверит?