– Мам, а тебе было когда-нибудь по-настоящему стыдно? – спросила маленькая Маша, высовывая одну ногу из-под одеяла.

Мама сидела на ее кровати и ждала, какую сказку попросит рассказать Маша перед сном.

– Как это по-настоящему? – улыбнулась мама. – А тебе бывает стыдно понарошку?

– Мам, ну, вот когда я съела десять кубиков сахара, а бабушка на меня ругалась и спрашивала: «Тебе не стыдно?», я же отвечала, что стыдно. Но это было не по правде. Сахар вкусный, и мне совсем не стыдно его есть.

– А то, что бабушка тебе не разрешала залезать в буфет, а ты ее не послушалась, не стыдно? – спросила мама.

– Мам, ну сахар вкусный! Ты сама скажи, тебе было стыдно когда-нибудь по правде? – девочка хитро прищурилась.

         Мама задумалась. Она вспомнила десятки случаев из собственного детства, когда, получив выговор, она с опущенной головой шептала: «Да, мне стыдно», но при этом внутри не испытывала ни то что стыда, но даже и самого маленького сожаления о том, что сделала. Однако был один случай, вспоминая о котором, будучи уже взрослой, мама опускала глаза и старалась отогнать неприятное воспоминание. Никому она не рассказывала об этом. Но, как видно, всякая тайна рано или поздно раскрывается.

– Да, мне было стыдно, – наконец ответила мама.

– Расскажи! – глаза маленькой Маши загорелись. Она высунула из-под одеяла вторую ногу.  (Будто ноги тоже хотели послушать мамин рассказ.)

– Кажется, мне было девять лет, – начала мама. – Мы с моей мамой, твоей бабушкой, часто бывали в гостях у одного мальчика. Этот мальчик раньше ходил в один детский сад со мной, а учились мы в разных школах.

– А как его звали? – перебила Маша.

– Миша. Да, Миша Морозов. Наши мамы очень дружили, а мы… Если честно, то мне было неинтересно с ним. Он любил машины и танки, а мне хотелось играть в куклы или домино. Его мама часто ставила ему меня в пример, потому что я училась лучше. Мне это нравилось, а его злило. Думаю, он не радовался, когда мы приходили. Я считала его глупым мальчишкой и чаще сидела рядом со своей мамой, слушая взрослые разговоры.

– А он? – спросила Маша.

– А он сидел в своей комнате. Иногда мама отсылала меня к нему, тогда я сидела у него в комнате и листала учебники.

– Наверное он считала тебя зазнайкой, – улыбнулась Маша.

– Наверное, – согласилась мама. – Однажды мы пришли к ним на чай и принесли конфеты. Это были мои любимые батончики. Я их просто обожала!

– Я тоже люблю батончики, – заметила Маша, почесав нос.

– Мы попили чай. Мамы ушли в зал. Миша пошел в свою комнату клеить макет корабля. Я осталась на кухне одна. На столе было две конфеты. Я с сожалением посмотрела на них. Мне хотелось забрать их домой, чтобы на следующий день съесть, но я знала, что мы оставим их, и завтра утром Мишка съест их. «Зачем ему есть конфеты? Он и так толстый», – подумала про себя я.

– А он был очень толстый? – уточнила Маша.

– Нет, не очень. Просто мне хотелось найти причину, чтобы взять конфеты домой. Мои раздумья прервал Мишка. Он позвал меня посмотреть, какой корабль он сделал. Я пошла смотреть. Корабль меня не впечатлил - я промычала что-то неопределенное. Мишка, обиженный моим равнодушием, понес свой корабль в комнату, где сидели мамы. Я слышала, как моя мама хвалила его, называла «усидчивым», «рукастым» и «молодцом». Мне это очень не понравилось.

– Почему? – спросила Маша, утягивая одну ногу под одеяло.

– Мне не нравилось, когда кого-то хвалили, а меня нет, – смущенно ответила мама.

– Ну, а дальше? – поторопила Маша.

Пока Мишка рассказывал моей маме, как он клеил свой корабль, я вернулась на кухню и съела оставшиеся две конфеты. «Завтра, – подумала я. – Ни Мишке, ни мне конфет не есть». Съев конфеты, сунув фантики в карман (сама не знаю, почему не выкинула их), я пошла в зал и присоединилась к общему разговору. Скоро моя мама засобиралась домой. Мишкина мама предложила нас проводить. Мы все оделись. Выйдя из подъезда и пройдя два дома, Мишина мама сказала: «Стойте, вы забыли конфеты». Моя мама ответила: «Да , там осталось две штуки. Завтра Миша съест». Мишина мама возразила: «Ему вредно сладкое есть. Отнесите своему папе!» и, обращаясь к Мише сказала: «Иди, сбегай и принеси домой конфеты». Мишка недовольно цыкнул языком, но все же побежал. Я потрогала свой карман, где лежали фантики. Я знала, что никаких конфет на кухне нет. Но ничего не сказала. Мишка вернулся без конфет. «Ты съел? Скажи честно!» – принялась ругать его мама. «Я не ел!» – упрямо отвечал Мишка. «А где же они? Скажи, что съел!» – настаивала его мама. «Да, не ел я!» – протестовал Мишка. «Ой, ладно вам! – вмешалась моя мама. – Съел, и на здоровье!» «Врун! – назвала Мишку его мама. – Дома поговорим!»  Мишка цыкнул языком и отвернулся. Мне показалось, что в его глазах появились слезы. Я молчала. Мне было стыдно признаться, что я, такая хорошая и послушная девочка, я, а не Мишка, съела конфеты. Миша со своей мамой проводили нас до остановки, и мы уехали домой.

– И на тебя никто не подумал? – спросила Маша.

– Думаю, Мишка понял, что это я съела.

– И что? – выжидающе посмотрела на маму Маша. Видно, ей хотелось узнать продолжение.

– Дома я незаметно выкинула два фантика в помойное ведро. Я ничего не сказала маме. Мы никогда не вспоминали этот случай. Только мне было очень стыдно и перед Мишкой, за то, что его назвали вруном. Стыдно и перед Мишкиной мамой за то, что она ни за что отругала своего сына. Но больше всего стыдно было перед своей мамой за то, что я так поступила. Ложась в тот вечер спать, я представляла, что было бы если бы я не съела тех конфет, или если бы сказала, что съела. Потом я стала убеждать себя, что ничего страшного не произошло, что Мишку не ругали. Но совесть мучила меня. Мне хотелось забыть эту историю, убедить себя, что ничего не было. Но я до сих пор помню об этом: те две конфеты в блестящих обертках, Мишкины глаза, голос его мамы… Не знаю, связано ли с этим случаем или нет, но после него у Мишки нас принимали все холоднее и холоднее, а вскоре мы и сами перестали к ним ходить. Кем он стал, где живет, жива ли его мама, я не знаю.

– Мам, – начала было Маша, но она не знала, что спросить. Она думала о том, как мама, такая хорошая, такая добрая, ее мама, могла обманывать, есть конфеты и не признаваться. Еще она думала о мальчике Мише, которого назвали вруном из-за маминой проделки. Думала о том, как было по правде стыдно маме. Она втянула вторую ногу под одеяло.   

– Спокойной ночи, спи, моя дорогая! – сказала мама, поцеловав ее в лоб.