Тик-так, тик-так, если б я могла,

                                    То была бы маленькой всегда.

                                    (из песенки)
    Часы у нас в классе есть только у Будановой и Гришковой. Но Гришкова сидит на первой парте, прямо перед учителем. Поэтому, ей записки не кидают, не пристают с вопросами. Не понимаю, как так можно жить? Даже на переменках, когда она спокойно стоит, подпирая стену, и ест безучастно огромное красное яблоко, у меня и в мыслях нет подойти и сказать: "Дай откусить".
    Поэтому перед концом урока все спрашивают только Буданову громким шепотом:
– Ира!...Ир!.. Сколько до конца? 
– Когда перемена?
–  Еще долго?
    И тогда Буданова медленно наклоняет голову, медленно пальчиком отводит кружевной манжетик на левой руке и долго смотрит. Медленно поднимает голову, не мигая глядит, глядит на доску, и, не оборачиваясь к тебе, показывает пять, три или два пальца, когда как. Очень величественно.
     Вот мне бы тоже так! Всем бы я сразу стала необходима. А то все Жданчик да Жданчик. Никакого авторитета.
    У нас в коробке с пуговицами лежат маленькие золотые часики. У них стекло в сеточку, потресканное. И у черненького драного ремешка нету застежки. Я их взяла, потрясла, послушала, завела. Приложила к уху – молчат.
– Мам, а что с этими часами? Почему они не ходят?
–  Да... Стирала пеленки и утопила их. Забыла снять.
– А починить?
 – Чинили их сто раз. - отвечает.  –  Хватает на день ходу. Нет смысла. Дешевле новые купить.
–  Отдай их мне?
 – Да бери. Играй.
 – А они золотые?
 – Ну, конечно! Драгоценные. Такие только принцессы носят. –улыбнулась мама. 
 – Мне нужен ремешок для них.
 – Да пойди и купи. Там у меня в кармане рубль. На сдачу возьми хлеба и молока. 
    Я возликовала: у меня будут часы! Напялила я куртку и бегом в мастерскую.
     Часовщик  оказался  старичком с лупой, надетой по-пиратски, на один глаз. Он сидел в глубине своей будочки и крошечными отверточками орудовал в толстенном будильнике. Будильнику это было приятно, и он довольно взвякивал.

 – Здравствуйте! – говорю. – Поменяйте мне ремешок, пожалуйста.
Пиратский старик отложил будильник, взял часики. 
– Твои? – он сдвинул на лоб свою лупу, но вокруг глаза от нее остался вмятый круглый след. 

– Мои, – отвечаю.
Тогда он пошарил под прилавком и предложил мне на выбор целый бархатный подносик с десятками ремешков. 
– Прошу. –  сказал часовщик.  
Я выбрала бордовый, лакированный. Он быстро заменил мне ремешок.
– Дай руку. Я дырочку прошью.
   Старик застегнул на моей руке часики, отметил шариковой ручкой в нужном месте. Потом прокрутил шилом дырочку, а длинный хвостик отрезал ножничками. Он завел их и сказал:
– Часы-то стоят. Так-так, посмотрим.
    Не успела я ахнуть, как он надел на глаз лупу, повернул колпак лампы и склонился над часиками.
– А ты погуляй пока. Зайди через полчасика. 
    Вот думаю, как удачно. Пока схожу за молоком и хлебом.
Возвращаюсь. Старичок и говорит:
– Смазал, заменил стекло. Но вернуть их к нормальной жизни я не смог.   Надо менять анкер. Как говорится, игра не стоит свеч. Они сейчас пошли, но показывают погоду. Завода хватит часа на три. На, играй. За все - рубль сорок пять.
Я обомлела.
– Как рубль сорок пять? А если без стекла?
– Тогда девяносто пять копеек.
Я уже чуть не плачу.
– А без ремешка?
Старичок вздохнул и молчит.
Я стою, чуть не плачу. 
– Сколько у тебя денег? – говорит.
– Я разжала кулак, выложила все, что есть.
Старичок проковырял их, сосчитал.
– Семьдесят шесть. Что с тобой делать. Ладно. Принесешь. Я сегодня до семи, а завтра до двух. Еще шестьдесят девять копеек с тебя.
      Надел он мне на руку часики. Как они похорошели! Как новые стали. Он улыбнулся, глядя на меня, и говорит:
– Ладно. Не возьму с тебя денег. Будем считать, что это мой тебе подарок. А часы редкие...
       Вот везение какое! Я даже спасибо забыла сказать. 
       Иду домой, сияю. Рукав засучила у куртки, чтоб все видели: я большая, у меня часы! 
Вхожу в подъезд, лифт вызываю, и как будто мне чего-то не хватает. Еду. И тут меня как громом ударило:
– Хлеб! И молоко...

   Вошла я в дом, да так и села на галошницу. Взглянула на часы - идут, пять минут восьмого. Уже мастерская закрылись, нет смысла идти спасать хлеб и молоком. 
– А и бог с ним, не расстраивайся. Авоську жалко. Может папа догадается, у метро хлеба купит. Веселей! Как часы? Идут? Ну и здорово.
Папа молодец, догадался.
     Утром я встала пораньше, чтоб завести часы, погладить ленточки и белый фартук. Сегодня у нас торжественная линейка и нужна парадная форма, ведь завтра 7 октября – красный день календаря! Праздник, выходной!
    Часы стояли. Я их завела и послушала – пошли, вон как тикают. Мама научила меня переводить стрелки. Мы выставили их на 7:40, потому что как раз по радио протрубило "Пионерскую зорьку". 
  Вся в бантах и часах я пришла на линейку. Девчонки тоже все в белых фартуках. Меня окружили, стали рассматривать мои часики.
– Они золотые, – говорю я важно. – были мамины, а теперь мои.

– Верю-верю, сам болтун. – хмыкнул вихлястый Луша. 
     Начался урок. Надежда Петровна все рассказывает нам про Октябрьскую революцию что-то, а я часики слушаю: идут или нет. Пока идут. Слышу шепот Корешковой:
- Жданчик, сколько до конца?
      Вот оно! Началось. Ну всё, Будашка. Не одна ты у нас такая королева. Я смотрю на часы – а стрелки сдвинулись за урок только на три минуты. Что ты будешь делать. Надо выкручиваться. Похоже, что конец урока близко. Ну, я и показала ей пять минут.
      Она мне показала большой палец, мол, клево, спасибо.
      На парту упала бумажка. Разворачиваю. Ага, от Кабанова. Что тут у нас? 

"Котлы твои туфта, и сама ты фуфло. Подделка". Ах, так? Вот и не скажу тебе через сколько звонок. Сиди страдай. Когда прозвенит – тогда и узнаешь, Кабашка.
  Тут Комаров стал тыкать меня ручкой в спину.
 – Катька, скока на твоих котлах голдовых?
Я обернулась и шепотом ему:
 – Скока-скока, две минуты.
  И тут прозвенел звонок.
– Отстают. Смазывать железо надо. – усмехнулся Комаров и прошел из класса.
 –Ага, – отвечаю, – конечно, Комар несчастный, много ты знаешь.
     Второй урок. Чтение. Некрасов. "Дед Мазай и зайцы". Я тут думаю: что такое анкер, сколько стоит, и как бы починить мои драгоценные часы. А тут – мазайцы каки-то идиотские.
 – Жданова, опять мечтаешь. Почему не следишь? Читай дальше. Ну-ка?
   А где Гришкова остановилась, я и не вижу. Надежда Петровна подошла, показала мне пальцем, где нужно читать.
– Да у тебя обновка? Часы? – говорит, –  Какие красивые. 
Лушин возьми и брякни:
– Золотые.
Ну, кто его просил?! Лушин-Клюшин!
– Зо-ло-ты-е?.. Я потом с твоими родителями не расплачусь. Пропадут, а мне отвечать. Снимай-ка. Дети! Нельзя в школу приносить такие дорогие вещи, это ко всем относится. Девочки, у кого золотые сережки – все поснимать и оставить дома, и чтобы больше я этого не видела, мещанства.
   Она написала что-то на листочке и протянула мне.
– Для мамы. А часы – дай-ка их сюда – пока останутся у меня.  На большой перемене я поплелась домой. Настроение – хуже некуда. Плетусь домой. В подъезде  развернула и прочитала записку. Маму вызвали в школу. С паспортом, чтобы "забрать золотые часы". А мама ненавидит когда вызывают в школу – к директору или к классной. Даже на родительские собрания старается не ходить.
    Мама прочитала. Подумала. В школу больше меня не пустила, а стала собираться: гладить юбку и кипятить бигуди. 
    От Надежды Петровны она вернулась веселая. Вручила мне часы.
   –  Кать, они не золотые. Я для игры так сказала, пошутила. Но они легендарные. Первый часовой завод выпустил экспериментальную новинку. Сделали хорошие часы на экспорт, малую партию. И вещь полезная, и украшение. Тогда бабушке дали премию. А она мне купила на радостях такие часы в подарок. Сплав новый, похожий на золото, но это не золото. А так - не отличить. На крышке с обратной стороны есть оттиск. Штамп, но это не проба. Но для нас тогда они были дороже золота... В 1958 году.
     Я послушала - часы молчали. Показывали десять часов четыре минуты. Значит, они потихонечку идут, когда их не тормошат.
   Тут по радио пропикало три часа. Я поставила стрелки на три и подзавела слегка. Потом вздохнула и надела на лапу своему мишке. Пусть он пока в них походит.
    Вечером лежим мы с мишкой, а в темноте сверкают и тикают наши с ним часики. Так приятно засыпать под их милое тики-тик, тики-тик, тики-тик... Часики мои не показывают, они рассказывают. А время идёт  –  как ему надо.