САМЫЙ ТЁПЛЫЙ ДЕНЬ В НОЯБРЕ

Автор :

Подготовила Ната Иванова

 

САМЫЙ ТЁПЛЫЙ ДЕНЬ В НОЯБРЕ

 

В комнате уютно и тихо. Я лежу в постели, рассматривая причудливо расползающиеся по стене тени, и вспоминаю мамины сказки…

Мне снова пять лет. Лунная дорожка, пробившись в окно, смешалась с тусклым светом настольной лампы, которую мама заботливо завесила полотенцем. Она опять пишет планы – открытый урок, лабораторная работа, разнообразные опыты…

Я ворочаюсь с боку на бок, сон не идет. Тогда мама откладывает учебник по химии в сторону и садится на край кровати, шелестя страницами обожаемых мною сказок. Из соседней комнаты бегут мои старшие братья. Я двигаюсь к стенке, и мы втроем готовимся к волшебству.

И вот рисуя пальцем по ковру над кроватью яркие перья Жар-птицы, я уношусь на Сером волке вместе с Иваном-царевичем за тридевять земель в тридесятое государство, где Емеля спит на печи, а Царевна-лягушка сыплет по ковру сияющие звезды.

Мамин голос окутывает теплом, и я засыпаю, погружаясь в чарующий фантастический мир. А мама, подоткнув край одеяла, вновь идет к столу проверять ученические тетради…

0 66 23 11.15п 1

В России День матери празднуется в последнее воскресенье ноября. Конечно, для того, чтобы рассказать маме о своей любви и выразить благодарность, не нужен отдельный день. Но это ещё один повод – вспомнить о женщине, которая подарила нам жизнь, воспитала, отдала свою любовь, силы и терпение. Всем МАМАМ посвящается:

 

Екатерина Жданова 

МОЯ КРУТАЯ МАМА

(Рассказ из детства 70-х)

 

У меня самая крутая мама. Столько разных случаев было… Да хоть вот про Наташку рассказать – не поверите.

С этой Наташкой – вот как было дело: ей на катке в лоб коньком засветили. Сильно. Как раз тот самый Славик на неё и налетел. Рассек сильно, мы стоим, а глаза Наташке кровью так и заливает. – Бежим! – кричу.

Мы с Иркой по асфальту на коньках, где лёд есть – там скользим, где нет – так Наташку тащим, по воздуху. Жуть, я вам скажу. А Наташка ничего, молчит, не ноет. Понимает, что дело плохо. А их мамы дома нет. Никого нет. Мы к нам.

Наша мама как глянула – охать не стала. Наша мама ого-го! Она очень находчивая и изобретательная – наша мама. Она сразу послала сестру мою, Дашку, ловить такси на перекресток. В морозилке была мороженая рыба, треска. Брикет в картонной коробке. Мама треску в пакет, пакет в марлю, и ко лбу. Наташка сидит, уже и не плачет, а только всхлипывает судорожно. А мы с Иркой по очереди держим. Пальцы уже отваливаются, так холодно держать. Мы по очереди. Наташка ничего, молодец, терпит. Мама быстро оделась, Наташку в охапку, марлевую повязку ей на лоб, сверху шапку – и в больницу.

Все хорошо кончилось. Зашили. Но шрам остался навсегда. Иркина мама вечером пришла, совала маме деньги, но мы не взяли, конечно. Плакала, что девчонка со шрамом останется навсегда. Ирку больно выдрали.

А вот еще один раз что было – это ваще.

У Дашки есть подруга – Салага. Это дворовая кликуха такая. Салага со взрослыми парнями шляется. Наш папа ей объяснял, что салага – младший матрос на судне, и должен всех слушаться. Но это не про Лариску. Курит. Шузы на каше, хаэр под тесёмку. Батник в облипочку, джины Леви Стаус... Очень хипповая герла. Слышала, как Дашка говорила один раз маме на кухне:

– Предки Ларискины – переводчики посольские, они в загранкомандировках постоянно. Посольские – слово такое смешное, что они там солят – недосолят? У них жувачек…море! И мне иногда достается за сеструхой дожевать. Вот бабка за ней не следит совсем, боится хиппарей, корешей Ларискиных. Вообще не хочет ее воспитывать, только пугает, что все матери расскажет. А Салаге плевать. Хата свободна всегда, они у неё сейшены устраивают. Назовут мочалок из девятки и портвейн дрынчат. Гудят так, что дом ходуном. И бабка их стебается и надолго сваливает. А еще поют: «Нактом сели на диване, коромыслом смок висел»…

– Бедная девочка, – похоже, мама по-настоящему её жалеет. – Кончай хипповать, Дарья. Худо будет, попомни моё слово. И что вы так разговариваете дико? Хайратник, прикид. Хайратник, между прочим, древнее изобретение славян, рабочего люда. Очельем называется. Хочешь быть оригинальной – учи слова, вышедшие из употребления. Клички дикие какие-то: мазе, фазе, систер… Фу! Салага эта…

Нет, в школе она – Лариска Словогородская. Только в школу она редко ходит, а в детскую комнату милиции – часто. И ничего ей не будет. Потому, что мама и папа приедут, поговорят с кем надо, и все быстро утихнет. У них все такое привозное, иностранное…

Так вот. Эта Лариска Словогородская в прошлом году родила! В седьмом классе. Сечёте? Так-то. И наша мама принимала у неё роды.

Я в ту ночь спала.

Вдруг раздаётся телефонный звонок. Лариска звонит Дашке: начались роды. Она одна, бабушки нет, уехала в санаторий какой-то. Какой – не помнит. Помочь некому. Мама вскочила, схватила из шкафа чистые простыни, йод, бинты, все, что там было в аптечке у нас, и побежала к Лариске. Дашка говорит: и я с тобой! Но мама не взяла ее, одна помчалась. Мы остались дома переживать и у телефона дежурить.

– Конечно ж, бабка знала все. Поэтому и сбежала, – сказала мне Дашка.

– А рожать больно?

– А ты думала. Конечно, больно.

Я в ужасе. Я боюсь рожать. Ни за что не буду.

А когда все закончилось, и Лариску с девочкой забрали в роддом, мама пришла домой усталая такая, счастливая, будто это у нее родилась живая девочка, и все нам рассказала.

– Чего там, два с небольшим килограмма, малышка. Легко родила. Хорошенькая! Я её в чистую наволочку приняла, держу на руках, ждем «скорую». А девочка ручку свою нашла и давай кулачок сосать. Чудо. Очень красивенькая. Ангелочек. Хорошо, что я крови не боюсь. И этот прибежал, юный папа-херувим. Нашатырную ватку сидел в уголке нюхал.

Он быстро в армию сбежал потом – от пеленок подальше. ПТУ своё бросил. И мопед под окном у Лариски под брезентом ржавел, ржавел, пока его не украли совсем. А Лариску тогда на второй год в восьмом классе оставили.

А еще моя мама бездомного от мороза спасла, минус 20 было. Уснул в сугробе. Но это совсем уже другая история.

Вы спросите, как сложилась судьба той новорожденной малышки? Хорошо. Как в сказке. Вот как вернулись родители Лариски из командировки – назвали внучку Женечкой, удочерили и увезли её в Америку. Навсегда. Евгения – это значит благородная.

 

Анна Вербовская 

СЛЕДЫ НА ПЕСКЕ

 

Больше всего на свете я люблю идти по берегу у самой кромки воды – там, где море облизывает песок тёплым гладким языком. Я иду по твёрдому, утрамбованному краю, где песок не жёлтый и сыпучий, а тяжёлый и тёмный от воды. Я впечатываю в этот песок свои следы. Наступаю изо всей силы, вдавливаю в него голые пятки.

Топ. Топ. Топ.

Море наплывает на отпечатки моих ступней. Оставляет в них маленькие лужицы.

Я наклоняю голову и разглядываю свои загорелые ноги. Они уходят далеко вниз из-под короткого цветастого платья. Я смотрю, как они идут. Разбрызгивают пену. По очереди делают большие шаги. Слушаю, как глухо стучат они пятками по влажному песку. Сейчас мои ноги существуют как бы отдельно от меня. Как будто сами по себе. Вон – ссадина на коленке, уже заживает. Вон – пальцы. Они у меня немножко врастопырку. И ещё я всё время задираю вверх большой палец на правой ноге. Привычка у меня такая. Мама над этой моей привычкой всё время посмеивается.

Сейчас мама идёт со мною рядом. Только не по кромке, а по сухому песку, куда не достаёт море. Потому что она не босиком, как я, а в босоножках. В одной руке мама держит за ремешки мои сандалии, а в другой – сумку. В сумке большое полотенце, и надувной круг, и ещё одно полотенце, маленькое. А ещё две булки, четыре помидора, много слив и одно большое яблоко.

Мы с мамой живём в пансионате. Каждое утро мы спускаемся вниз, в столовую. Едим на завтрак кашу или сосиски. Потом мама пьёт кофе с молоком. Или какао. Я эти кофе и какао с самого детства терпеть не могу. Меня от них просто тошнит и выворачивает. Поэтому мама договорилась с поварихой, и она специально для меня готовит к завтраку чай. Светлый-светлый. Жидкий-жидкий. Как раз, как я люблю.

Я пью свой чай медленно. Дую в стакан. Шумно отхлёбываю. Посматриваю по сторонам: все ли видят, что мне по спецзаказу принесли мой собственный чай.

– Допивай быстрее свою бурду, – говорит мама, – пора на пляж.

На «бурду» я не обижаюсь. Это она от зависти. Ей такой чай не готовят.

Потом мы быстро собираем вещи и идём на море. Оно от нас недалеко. Чуть-чуть отойдёшь от пансионата – и уже слышно, как оно шумит там, волнуется, ждёт нас. Мы спускаемся по широкой каменной лестнице и видим его – синее-синее, блестящее на солнце.

На пляже полно людей. Целая куча. Они лежат, стоят, смеются, ругаются, визгливо лезут в воду и, фыркая, вылезают обратно. Это городской пляж, и тут всегда шумно и грязно. Здесь мы не задерживаемся, а поворачиваем от лестницы направо и шагаем дальше: туда, где дикий пляж, и простор, и дюны.

Я разуваюсь и иду по самой кромке воды. Стучу пятками, оставляю отпечатки на гладком тёмном песке. Разглядываю свои ноги. Оборачиваюсь. Смотрю на следы. Большой палец правой ноги отпечатывается нечётко. Потому что я его всё время задираю.

Минут через пятнадцать мы дойдём до нашего любимого места. Мама расстелет большое полотенце. Надует круг. Достанет синие сливы и большие тёмно-розовые помидоры. Я стащу с себя платье и останусь в белых трусах. Схвачу круг и…

…и откуда он на нашу голову взялся?

Мы с мамой шли рядом. Я разглядывала свои ноги. Мама несла мои сандалии и сумку. Совсем скоро мы должны были прийти на наше место. И вдруг – он.

– Мою маму не видели?

На вид ему было года три-четыре. Он был в шортах с лямками, в голубой панамке, из-под которой торчали светлые, почти белые, волосы, и без рубашки. Он бежал в сторону дикого пляжа, размазывая по лицу сопливые слёзы. Каждой встречной женщине он задавал один и тот же вопрос:

– Мою маму не видели?

– Нет, не видели, – отвечали одни, лениво приподнимая край панамы.

Другие молча качали головой.

– Мою маму не видели? – бросил он в нашу сторону и, не дожидаясь ответа, потрусил дальше.

– Стой!

Мама схватила его за руку, развернула лицом к себе и присела на корточки.

– Где твоя мама?

Он скособочил рот, и протяжно, рывками, всхлипнул.

–М-м-мою м-м-маму не в-в-видели? – как заведённый, повторил он.

– Где ты её потерял? Где вы живёте? Куда ты идёшь? – спрашивала моя мама, доставая из сумки маленькое полотенце и вытирая им (моим любимым, в мелкую голубую розочку) его сопливые щёки.

Он всхлипывал и молчал.

Во мне начала подниматься тихая злость: «Не могла сказать, что не видели! Ведь не видели же мы её! Сейчас бы уже на нашем месте были, я бы…».

Мама поднялась и крепко взяла его за руку.

– Пошли, – сказала она и повернула обратно, к городскому пляжу.

На меня даже не посмотрела. Знала, что я злюсь.

Пока мы шли в сторону города, мама расспрашивала про его фамилию, и как зовут его маму, и где они остановились: на частном секторе или, как мы, в пансионате.

Про сектор он ничего не знал. И свою фамилию тоже. Удалось выяснить только, что зовут его Лёсик, а его маму – Света. Что на обед они варят картошку и сверху посыпают зелёным укропом. А по вечерам едят в беседке оранжевые абрикосы.

– Значит, на частном, – сказала мама, – адреса ты, конечно, не знаешь.

– Не знаю, – радостно закивал головой Лёсик.

Он уже совсем освоился и, по-хозяйски вцепившись в мамину руку, пританцовывал и подпрыгивал рядом с ней. Я тоскливо плелась следом. Тащила пыльные сандалии. За ушами тёк пот. «Если бы не этот… давно бы уже были… я бы сняла платье… мама достала бы сливы…», – стучало в моей раздувшейся от жары голове.

– Хочешь сливу? – мама вынула из сумки и протянула Лёсику пакет с мытыми фруктами.

Лёсик жадно схватил сразу две сливы, запихнул их себе в рот и принялся жевать, выпучив глаза. Мама посмотрела на меня, улыбнулась и достала ещё одну.

– Не дуйся, – сказала мама, – сейчас мы его отведём и… ты хоть какие-то приметы помнишь?

– При… меты? – Лёсик одну за другой выплюнул в песок косточки. – Помню.

– Какие?

– Не знаю.

Мне захотелось ему врезать. Дать увесистый подзатыльник. Столько времени из-за него потеряли…

Мама посмотрела на меня очень строго, будто что-то почувствовала.

– Ну, какой там дом? Что рядом? Какой дорогой вы ходите к морю? – терпеливо допытывалась она.

– Дом большой, – пропыхтел Лёсик и старательно втоптал косточки в песок, – белый. Ещё калитка железная.

–Ну, а ещё что? Ещё?

–Ещё? – Лёсик закатил в небо глаза и надолго задумался. – Ещё бабушка в чёрных чулках.

– Какая бабушка?

– На стуле сидит. В чёрных чулках.

–Всё время сидит? – удивилась мама.

–Всё время. Сидит на стуле в чёрных чулках.

– Ну, это меняет дело! – засмеялась мама. – Теперь мы быстро найдём. В такую жару мало кто сидит на стуле в чёрных чулках…

–Мы что, будем…? – возмутилась я.

– Будем, – отрезала мама, – надо же человеку помочь.

– Надо… человеку…, – поддакнул Лёсик.

– В крайнем случае, обратимся к милиционеру, – сказала мама.

Мне захотелось, чтобы крайний случай наступил как можно скорее. И мы сдали бы милиционеру противного Лёсика. И зачем он вообще нам сдался?

Мы уже почти дошли до городского пляжа. Мне хотелось купаться, пить, снять платье и есть помидоры с мягкой белой булкой. Я злилась на Лёсика – что он потерялся, на маму – что потащилась его провожать, на солнце – что так печёт в затылок, на себя – за свою злость.

– Лёсик! Лёси-и-ик!!! – раздалось со стороны парапета.

Наперерез нам бежала женщина. Совсем молодая, чуть постарше самого Лёсика. По плечам её шлёпали две тощие белые косички. Лицо заливали такие же сопливые, как у Лёсика, слёзы.

– Лёси-и-ик!!!

Лёсик вырвал из маминой руки свою чумазую ладонь и понёсся навстречу белобрысой женщине.

– Ма-а-а-ма-а-а!!!

Мама Лёсика упала перед ним в песок на колени. Прижала его к себе. Обцеловала его грязные мокрые щёки. Надавала ему по зад. Потом опять расцеловала.

– Где ты был?!!! Где ты был?!!!

– Ма-а-а-ма-а-а!!!

Они плакали и кричали друг на друга. Так и ушли. Крича и плача. Даже не оглянулись. Нас мама Лёсика не заметила.

Я выразительно посмотрела на маму: «Вот, видишь!!!».

Мама засмеялась довольным, радостным смехом. Обняла меня за плечи. Поцеловала в макушку. И в нос. И куда-то в висок. И мы повернули обратно: туда, где дикий пляж, простор и дюны.

Мама скинула с себя босоножки, и мы пошли с ней рядом – по гладкому, утрамбованному песку, оставляя на нём свои отпечатки: мамины узкие, красивые и мои – разлапистые, с нечётким оттиском большого пальца правой ноги. Мы стучали пятками по песку, разбрызгивали во все стороны пену и даже не оглядывались, как там море слизывает с берега наши с мамой глубокие следы.

Лёсика мы больше не видели. Ни его, ни маму Свету, ни бабушку в чёрных чулках. Они исчезли из нашей жизни так же, как появились. Внезапно и навсегда.

0 66 23 11.15п 2

 

Любовь Шубная 

КАК МЫ МАМУ РИСОВАЛИ

 

Последний раз мы с Пашкой рисовали маму давно – ещё когда в детский сад ходили, а сейчас уже в третьем классе учимся.

– У меня мама тогда лучше получилась, – гордо сказал Пашка.

– Ещё чего! – возмутился я. – Маме оба рисунка понравились.

– Ха-ха-ха! – схватился за живот Пашка. – Она так сказала, чтоб ты нюни не распустил. У тебя ж там какие-то кузюки-музюки! Только платье ты неплохо и намалевал.

– Ну и пусть, – почти обиделся я. – Зато папу я лучше нарисовал!

– Легкотня! – снова засмеялся брат. – Нашего папу проще простого рисовать: усы, очки и шляпа. За усами рот не виден, за очками глаза, а это в портрете самое главное. Ты и лысину папину не смог бы нарисовать, если бы не шляпа! А у мамы и губы, и ресницы, и причёска!

В общем, пока от школы до дома дошли, чуть три раза не подрались.

Бабушка, только дверь открыла, сразу спросила:

– Что это вы такие взъерошенные?

– Да всем задали портреты мам к празднику нарисовать, будем на утреннике дарить. Вот мы и спорили, – сказал Пашка. – Вон они, наши старые рисунки, в спальне в рамочках висят. Скажи честно, бабуля, чей лучше? Разве можно мою картину с Петькиной сравнить?

– А мне оба портрета нравятся, – улыбнулась бабушка. – Главное, что вы с душой рисовали. Чувствуется, что маму одинаково любите. А небольшие недочёты есть и у Пети, и у тебя, Павлуша. Это не страшно. Вы же не художники, вам ещё многому надо учиться. Идите мыть руки, проголодались, наверное.

После обеда мы немного поиграли в настольный футбол, порешали примеры и почти одновременно взяли листы для рисования. Мы всегда всё одновременно делаем, потому что близнецы. Правда, Пашка старше на пять минут, поэтому чаще командует.

– А давай один рисунок на двоих сделаем, – предложил он. – У меня лицо лучше получается, а у тебя одежда. Нарисуем маму в её любимом платье в горошек и в белой шляпе. И нас с двух сторон. Это вообще класс! Одного нарисуем, потом отсканируем, вырежем и приклеим – будто мама нас за руки держит. 

– А оценки нам как ставить будут? В чей дневник – мой или твой?

– А мы потом рисунок на цветном принтере распечатаем, у каждого по рисунку и по оценке будет!

– Здорово! Получается, двойная красота. Портрет в четыре руки!

– Ага!

– Согласен! Сейчас краски притащу. И мамино платье праздничное, будем с него срисовывать. 

Пашка пристроил стул у окна и заставил меня позировать:

– Так легче рисовать. Мы ж на маму похожи. Только у мамы лицо немножко круглее. Та-а-ак… Ну-ка улыбнись… Что-то ты слабо улыбаешься. Тебя что, пощекотать?

– Не надо меня щекотать. Не хочу я сильно улыбаться. Тогда зубы видны будут. А мама не любит, когда зубы.

– Что-то я не замечал…

– А я замечал. Она на всех фотографиях почему-то один зуб в фотошопе исправляет. Не знаю,  чем он ей не нравится. Зуб как зуб.

– Ладно, не буду зубы рисовать. Нос у мамы тоже красивее твоего… Ну-ка уши покажи. Ага… Подходящие… Серьги у неё на маленькие листочки похожи… Глаза… Посмотри на меня… А теперь глянь в разные стороны.

– Как?

– Как будто у тебя дети с двух сторон, ты их за руки держись и одновременно с двумя разговариваешь.

Я попробовал выполнить Пашкину команду, но смотреть сразу в разные стороны у меня не получилось. 

– А может, она в одну сторону смотрит, – предположил я.

– Ну да, – съехидничал брат. – Как же она тогда видит, что мы в разных сторонах делаем?

Он нарисовал маме зелёные глаза – один влево смотрел, другой вправо.

– Всё, – сказал Пашка. – Моя часть работы закончилась. Малюй платье и шляпу, а я потом волосы, руки и ноги подрисую.

– Ну, тогда ты мне тоже попозируй, – предложил я. – Не могу ж я стул в платье нарядить. Да и шляпу на что-нибудь надеть надо.

Брат сначала упирался, а потом согласился:

– Чего не сделаешь ради мамы и искусства!

Платье и шляпа на рисунке получились даже лучше, чем на самом деле. Пашка присвистнул от удовольствия. Он добавил волосы – как будто они из-под шляпы выглядывают. Потом пририсовал к платью руки и ноги, передал мне карандаш и кисточку:

– Иди маму обувай в туфли на высоких каблуках, а то я, наверное, не сумею.

Он принёс мамины «лодочки» и надел на ноги:

– Примерно так.

Когда портрет был полностью готов, мы вздохнули с облегчением: мама получилась нарядная и очень красивая – глаза в разные стороны, рот почти до листочков, что из ушей висят, волосы до плеч такие кудрявые!

– Осталось нас присоседить, – сказал Павлуха. – Кого рисовать будем – тебя или меня?

– Давай ты нарисуешь моё лицо, руки и ноги, а я – твою одежду, получится я-ты, – предложил я.

– Ага! А когда отсканируем, будет ты-я! – обрадовался Пашка.

Эта часть работы оказалась намного легче, чем предыдущая, хотя улыбаться пришлось так, что скулы заболели. На картинке моё лицо получилось очень весёлым и зубастым. Потом я дорисовал рубашку, джинсы и кроссовки, а Пашка – руки.

Мы подождали, пока рисунок высохнет, отсканировали, распечатали, вырезали себя и попробовали приклеить к маме. Получилось, что один маму левой рукой за руку держит, а другой нет – просто рядом идёт и зачем-то левую руку в сторону протягивает, а правую, ту, что рядом с мамой, вниз опустил. Пришлось приклеенному себе правую руку перерисовать.

Посмотрели мы на своё художество, полюбовались даже.

– Хорошо, – сказал Пашка. – Но что-то здесь не так… Что же, что же, что же?..

– Понял! – подпрыгнул я. – Папа где-то в одиночестве остался. Ты-я к нему руку тянет!

Я взял кисточку:

– Мне позировать не надо. Усы, очки, костюм и шляпа… И вот он рядом с нами – папа! Может, бабушке для оценки покажем?

 – А давай и бабушку нарисуем, а то как-то нехорошо получается – все на картине теперь есть, а она как будто в это время в магазин за хлебом ушла, – сказал Пашка. – Я сейчас на кухню сбегаю, попрошу у бабули бутерброд и буду есть долго-долго. Мы ж не будем её позировать просить. А так я прямо с закрытыми глазами нарисую, потому что, пока бутер буду жевать, всю успею хорошенько разглядеть.

Скоро на нашем семейном портрете появилась бабушка, а потом ещё и кошка Матрёна.

– А дедушку мы чуть не забыли! – сказал Пашка. – Правда, срисовывать не с кого – он в командировке. Но без него никак нельзя.

– А давай с папы срисуем, – предложил я. – Он же на папу похож – только усы и брови седые.

– Точно! – обрадовался Пашка. – Рисуй, а я потом раскрашу.

Дедушка в нашу картину тоже очень даже хорошо вписался. Думаем, теперь наш подарок всем понравится!

 

Елена Дмитриева 

ДВЕ КОНФЕТЫ

 

– Мам, а тебе было когда-нибудь по-настоящему стыдно? – спросила маленькая Маша, высовывая одну ногу из-под одеяла.

Мама сидела на ее кровати и ждала, какую сказку попросит рассказать Маша перед сном.

– Как это по-настоящему? – улыбнулась мама. – А тебе бывает стыдно понарошку?

– Мам, ну, вот когда я съела десять кубиков сахара, а бабушка на меня ругалась и спрашивала: «Тебе не стыдно?», я же отвечала, что стыдно. Но это было не по правде. Сахар вкусный, и мне совсем не стыдно его есть.

– А то, что бабушка тебе не разрешала залезать в буфет, а ты ее не послушалась, не стыдно? – спросила мама.

– Мам, ну сахар вкусный! Ты сама скажи, тебе было стыдно когда-нибудь по правде? – девочка хитро прищурилась.

         Мама задумалась. Она вспомнила десятки случаев из собственного детства, когда, получив выговор, она с опущенной головой шептала: «Да, мне стыдно», но при этом внутри не испытывала ни то что стыда, но даже и самого маленького сожаления о том, что сделала. Однако был один случай, вспоминая о котором, будучи уже взрослой, мама опускала глаза и старалась отогнать неприятное воспоминание. Никому она не рассказывала об этом. Но, как видно, всякая тайна рано или поздно раскрывается.

– Да, мне было стыдно, – наконец ответила мама.

– Расскажи! – глаза маленькой Маши загорелись. Она высунула из-под одеяла вторую ногу.  (Будто ноги тоже хотели послушать мамин рассказ.)

– Кажется, мне было девять лет, – начала мама. – Мы с моей мамой, твоей бабушкой, часто бывали в гостях у одного мальчика. Этот мальчик раньше ходил в один детский сад со мной, а учились мы в разных школах.

– А как его звали? – перебила Маша.

– Миша. Да, Миша Морозов. Наши мамы очень дружили, а мы… Если честно, то мне было неинтересно с ним. Он любил машины и танки, а мне хотелось играть в куклы или домино. Его мама часто ставила ему меня в пример, потому что я училась лучше. Мне это нравилось, а его злило. Думаю, он не радовался, когда мы приходили. Я считала его глупым мальчишкой и чаще сидела рядом со своей мамой, слушая взрослые разговоры.

– А он? – спросила Маша.

– А он сидел в своей комнате. Иногда мама отсылала меня к нему, тогда я сидела у него в комнате и листала учебники.

– Наверное он считала тебя зазнайкой, – улыбнулась Маша.

– Наверное, – согласилась мама. – Однажды мы пришли к ним на чай и принесли конфеты. Это были мои любимые батончики. Я их просто обожала!

– Я тоже люблю батончики, – заметила Маша, почесав нос.

– Мы попили чай. Мамы ушли в зал. Миша пошел в свою комнату клеить макет корабля. Я осталась на кухне одна. На столе было две конфеты. Я с сожалением посмотрела на них. Мне хотелось забрать их домой, чтобы на следующий день съесть, но я знала, что мы оставим их, и завтра утром Мишка съест их. «Зачем ему есть конфеты? Он и так толстый», – подумала про себя я.

– А он был очень толстый? – уточнила Маша.

– Нет, не очень. Просто мне хотелось найти причину, чтобы взять конфеты домой. Мои раздумья прервал Мишка. Он позвал меня посмотреть, какой корабль он сделал. Я пошла смотреть. Корабль меня не впечатлил - я промычала что-то неопределенное. Мишка, обиженный моим равнодушием, понес свой корабль в комнату, где сидели мамы. Я слышала, как моя мама хвалила его, называла «усидчивым», «рукастым» и «молодцом». Мне это очень не понравилось.

– Почему? – спросила Маша, утягивая одну ногу под одеяло.

– Мне не нравилось, когда кого-то хвалили, а меня нет, – смущенно ответила мама.

– Ну, а дальше? – поторопила Маша.

Пока Мишка рассказывал моей маме, как он клеил свой корабль, я вернулась на кухню и съела оставшиеся две конфеты. «Завтра, – подумала я. – Ни Мишке, ни мне конфет не есть». Съев конфеты, сунув фантики в карман (сама не знаю, почему не выкинула их), я пошла в зал и присоединилась к общему разговору. Скоро моя мама засобиралась домой. Мишкина мама предложила нас проводить. Мы все оделись. Выйдя из подъезда и пройдя два дома, Мишина мама сказала: «Стойте, вы забыли конфеты». Моя мама ответила: «Да , там осталось две штуки. Завтра Миша съест». Мишина мама возразила: «Ему вредно сладкое есть. Отнесите своему папе!» и, обращаясь к Мише сказала: «Иди, сбегай и принеси домой конфеты». Мишка недовольно цыкнул языком, но все же побежал. Я потрогала свой карман, где лежали фантики. Я знала, что никаких конфет на кухне нет. Но ничего не сказала.

Мишка вернулся без конфет. «Ты съел? Скажи честно!» – принялась ругать его мама. «Я не ел!» – упрямо отвечал Мишка. «А где же они? Скажи, что съел!» – настаивала его мама. «Да, не ел я!» – протестовал Мишка. «Ой, ладно вам! – вмешалась моя мама. – Съел, и на здоровье!» «Врун! – назвала Мишку его мама. – Дома поговорим!»  Мишка цыкнул языком и отвернулся.

Мне показалось, что в его глазах появились слезы. Я молчала. Мне было стыдно признаться, что я, такая хорошая и послушная девочка, я, а не Мишка, съела конфеты. Миша со своей мамой проводили нас до остановки, и мы уехали домой.

– И на тебя никто не подумал? – спросила Маша.

– Думаю, Мишка понял, что это я съела.

– И что? – выжидающе посмотрела на маму Маша. Видно, ей хотелось узнать продолжение.

– Дома я незаметно выкинула два фантика в помойное ведро. Я ничего не сказала маме. Мы никогда не вспоминали этот случай. Только мне было очень стыдно и перед Мишкой, за то, что его назвали вруном. Стыдно и перед Мишкиной мамой за то, что она ни за что отругала своего сына. Но больше всего стыдно было перед своей мамой за то, что я так поступила.

Ложась в тот вечер спать, я представляла, что было бы если бы я не съела тех конфет, или если бы сказала, что съела. Потом я стала убеждать себя, что ничего страшного не произошло, что Мишку не ругали. Но совесть мучила меня. Мне хотелось забыть эту историю, убедить себя, что ничего не было. Но я до сих пор помню об этом: те две конфеты в блестящих обертках, Мишкины глаза, голос его мамы…

Не знаю, связано ли с этим случаем или нет, но после него у Мишки нас принимали все холоднее и холоднее, а вскоре мы и сами перестали к ним ходить. Кем он стал, где живет, жива ли его мама, я не знаю.

– Мам, – начала было Маша, но она не знала, что спросить. Она думала о том, как мама, такая хорошая, такая добрая, ее мама, могла обманывать, есть конфеты и не признаваться. Еще она думала о мальчике Мише, которого назвали вруном из-за маминой проделки. Думала о том, как было по правде стыдно маме. Она втянула вторую ногу под одеяло.   

– Спокойной ночи, спи, моя дорогая! – сказала мама, поцеловав ее в лоб.   

 

Надежда Смаглий 

ВАСИЛЬКИ ДЛЯ МАМЫ

 

Дождливый день никак не хотел заканчиваться. Ну почему когда надо, чтобы время бежало, оно ползёт, как черепаха? А Женьке так хотелось, чтобы «завтра» наступило как можно скорее! Даже спать легла пораньше, но уснуть не могла, а всё ворочалась в уютной постельке, которая сейчас отчего-то казалась жесткой и неудобной. Женька смотрела в окошко, разглядывая далёкие звёзды, считала до ста и обратно. Потом тихо шептала, пытаясь настроить себя, как учил её папа.

«Надо утром встать пораньше... пораньше... пока спит мама... надо... на…»

И не заметила, как уснула – улетела в свои ярко-красочные сны, которые виделись ей последнее время. В них парила Женька над землёй, словно за спиной у неё вырастали крылья! Тело во сне было почти невесомым, и она поднималась всё выше и выше. Земля отдалялась и становилась крошечной. Вот уже исчезали запахи и звуки, а она всё летела и летела, и летела…

Настрой, видимо, подействовал, потому как проснулась Женька ещё до восхода солнца. Проснулась и улыбнулась. «Здорово! Не проспала». На цыпочках вышла из комнаты, осторожно открыла входную дверь, стараясь чтобы та не скрипнула, и выбежала во двор. На крыльце постояла, разглядывая безоблачное небо и радуясь чудесному утру. Вот уж подарок, так подарок для мамочки! Ещё вчера весь день лил дождь, и небо было затянуто мрачными тучами, а сегодня – красота-то какая! Ах, как хотелось ей взлететь сейчас в эту ласковую синеву, чтобы её сон хоть разочек сбылся! Казалось, это так просто - взмахни руками и лети!

«Эх…»,  – вздохнула Женька с сожалением и оглянулась вокруг. На улице в этот ранний час никого не было. Только издалека доносилось протяжное мычание коров, да петухи, словно соревнуясь между собой, кричали то с одной, то с другой стороны села.

Их дом был последним на улице. За ним – речка со странным названием Верхушка, которую жители переименовали в Вертушку. Мелководная речушка доставляла столько радости! Летом плескались в ней сельские ребятишки, ловили рыбу местные рыболовы, да по старинке полоскали бельё с мостков, так и не привыкшие к цивилизации, женщины. А зимой крутилась – вертелась детвора по Вертушке на санках, коньках, да лыжах. Вот уж когда речка полностью оправдывала своё название!

А на той стороне реки раскинулся луг – ни конца, ни края не видно! Он был необыкновенным и всегда разным. Зимой серебрился от снежного покрова, летом распускались цветы и становился похож он: то на облако воздушное, когда покрывался одуванчиками; то на небо синее, когда цвели васильки; то на море бескрайнее, когда склонял ветер к земле высокий серебристый ковыль.

Женька часто прибегала сюда. Перейдя вброд речушку, падала навзничь в высокие травы, жадно вдыхая их терпкий запах, и словно уплывала вместе с облаками в неведомые страны, представляя себя: то птицей небесной, то облачком лёгким.

Женька ещё немного послушала заливистую утреннюю песню весельчака - скворца, вдохнула лёгкую, почти сладкую, свежесть утра и вприпрыжку помчалась к реке. Она хотела до того, как проснётся мама, нарвать букет её любимых васильков, которые сейчас покрывали луг. Ведь сегодня у мамочки день Рожденья, а она так любит полевые цветы!

Женька помнит, как бродили они раньше по лугу, собирая разные травы да коренья. Мама знала, как называется каждый цветок, каждая травинка. Даже с закрытыми глазами, только по запаху, могла отличить!

– Смотри, доченька, какое раздолье, какая красота! – говорила она, обводя рукой луг. Эти травы – драгоценные дары матушки-природы! Человек должен беречь эту хрупкую красоту, она обладает чудодейственной силой – лечит и душу, и тело.

Женька слушала маму, вдыхая пряный луговой запах и разглядывая скромные цветочки. Ей казалось, что такого чудного места на земле больше нет!

А теперь мама не поднимается с постели – болеет. Только вот чем болеет и как долго это продлится, никто Женьке не говорит, но по печальным глазам папы она и сама понимает, что лежать мамочке долго. Украдкой от мужа и дочери, мама, видимо, иногда плачет, но при них смеётся и шутит. Только в глазах её поселилась грусть, от которой Женьке становится порой так плохо, что убегает она на любимый луг и долго бродит, выплакивая ему обиду на такую несправедливость. Но домой возвращается, улыбаясь, и каждый раз приносит: то букетик ромашек или васильков, то просто веточку степного ковыля. А мама радуется, как ребёнок и, прижимая к себе дочь, тихо шепчет: – Спасибо, солнышко ты моё!

Женька бежала к реке и вспоминала, как вчера почти допоздна они с папой готовили маме подарки: пекли её любимый «Наполеон», рисовали огромный плакат с поздравлениями, упаковывали в красивую бумагу сувениры. А потом, подмигнув дочери, папа поставил в центре стола хрустальную вазу и сказал:

– Это для того, кто раньше проснётся!

Женька осторожно коснулась ногой воды, вздрогнула от утренней прохлады и зашагала на другой берег. А там!.. Словно море бескрайнее раскинулось перед ней - так красив был сейчас луг, покрытый васильками! Сквозь лёгкую дымку утреннего тумана цветы казались совершенно необыкновенными! Женька присела, любуясь резными листочками, потом вздохнула и стала срывать хрупкое голубое чудо, осторожно стряхивая с него прозрачные капельки росы.

Вдруг в траве послышался шорох. Девочка вздрогнула, но увидев воронёнка, рассмеялась.

– Кыш! – махнула она рукой, но птица не взлетела, а скрылась в высокой траве.

– Да, он не может летать! – ахнула Женька и, не обращая внимания на мокрый подол платьица, пошла по полю, разводя траву руками.

– Ну, где же ты?

Наконец увидела. Воронёнок прижимался к земле и слегка вздрагивал.

– Иди сюда, маленький!

Она хотела взять птенца, но тот клюнул её так, что на тонком запястье выступила капля крови.

– Ну, что ты, дурашка, я тебя не обижу, – девочка снова протянула руку и осторожно погладила чёрную спинку. Воронёнок прижался к земле ещё плотнее. Женька положила букет и взяла птенца. Потрогала лапки, но когда коснулась крыла, тот снова её клюнул.

– Понятно. Крылышко перебито. Ну, ничего, мы с папой тебя подлечим. Она прижала его к груди, взяла васильки и пошла домой.

Папа уже не спал, а сидел на крылечке и курил. Он посмотрел на дочь и улыбнулся. Девчушка с распущенными белокурыми волосами была так похожа на маленькую лесную фею! Словно вышла она из своего сказочного леса подарить васильковый букет, на котором в первых лучах солнца искрились и переливались всеми цветами радуги капельки росы.

– Доброе утро, лесная фея!

– Ой, папка, ты проснулся? Доброе утро! А почему я фея? – рассмеялась Женька, разглядывая мокрый подол ситцевого платья.

– Потому что ты несёшь радость, – в папиных глазах заплясали смешинки.

Девочка подошла, положила на ступеньки васильки и села рядом, прижимая к себе птенца.

– Вообще-то я несу цветы и воронёнка!

– Это тоже подарок для мамы?

– Нет. У него, кажется, крыло перебито. Не могла же я его оставить. Посмотри сам!

Папа взял птенца. Тот недовольно закрутил головой.

– Ну-ну, спокойнее, дружок, надо посмотреть твоё крылышко!

Тот словно понял и притих.

– Точно, перебито. Пацаны, наверное, погоняли беднягу. Молодец, Женька! Принеси мне бинт и какую-нибудь палочку.

Девочка метнулась на кухню, нашла аптечку, достала бинт и, на всякий случай, йод. Затем подобрала во дворе палочку и принесла всё папе.

– Йод зачем? Им только раны смазывают.

– А если у него под перьями рана? Полей!

Папа рассмеялся:

– Нет у него раны, заботливая ты моя.

Он расправил воронёнку крыло и приложил к нему палочку, затем забинтовал, приговаривая:

– Тише, тише, малыш. Вот так. Всё будет хорошо, а пока поживёшь у нас.

Женька внимательно наблюдала за папиными движениями.

– Он ещё совсем маленький, правда?

– Птенец, конечно, видишь – клюв желтоватый. Я отнесу воронёнка домой, а то его заклюёт петух, а ты цветы поставь в вазу и посмотри, не проснулась ли мама.

Женька взяла со ступенек букет и прошла в комнату. Осторожно срезав корни, поставила цветы в хрустальную вазу и раздвинула тяжёлые портьеры. Солнце уже взошло, и золотистые лучи сразу же заиграли на хрустале, на столе, на цветах. Женька с удивлением смотрела, как ваза тут же преобразилась, словно превратилась в прекрасную чашу, разливающую вокруг себя небесно-голубой цвет.

– Красиво-то как! – словно задохнулась от восторга девочка.

Папа зашёл в комнату, отпустил на пол воронёнка и тоже замер. Потом обнял дочь и поцеловал в макушку.

– Умница моя, – прошептал он слегка севшим голосом. Мама будет очень-очень рада. Давай поставим цветы в спальню?

Женька взяла вазу, и тут послышался испуганный вскрик и следом хриплое:

– Кар-р-р, кар-р...

Папа рассмеялся: – Так кто первым из нас троих поздравил маму с днём Рожденья? Пошли теперь прогонять этого незапланированного поздравителя.

Он прошёл в спальню и раздвинул шторы. Затем сел на кровать и накрыл ладонью мамину руку.

– Ну, что ты, родная? Это всего лишь птенец.

Женька поставила на столик вазу с цветами и забралась к папе на колени.

И мама заулыбалась, глядя то на дочь, то на мужа, то на васильки.

– Спасибо, родные мои! Вы у меня самые-самые лучшие!

Воронёнок потоптался на полу, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, глядя на неё всё время одним глазом.

– Кар-р… кар-р-р...

– Да и ты замечательный – подарочек! И тебе спасибо, – рассмеялась она.

И отражаясь от необыкновенно красивой вазы, заскользили солнечные лучики по маминому лицу, разглаживая горестные морщинки вокруг глаз. А Женька смотрела на неё с изумлением и думала: «И почему мне всегда казалось, что у мамы серые глаза? Да они же, как два василька!»

0 66 23 11.15п 3

 

Эльвира Смелик 

МАША

 

Иногда Маше казалось, что мама у нее какая-то нереальная. Словно из книжки. Положительная героиня, очень правильная, целеустремленная, трудолюбивая, собранная, решительная, способная справиться с любыми трудностями, у которой в жизни получается все так, как она запланировала.

Будто бы мама еще в младенчестве выбрала в своей жизни подходящую цель и вот теперь движется к ней, словно атомный ледокол, прямо и победоносно. Знакомые о ней отзываются с уважением, иногда даже с завистью, и Маше слышится в каждом их слове обращенный к ней призыв: «Бери пример со своей матери! Будь такой же, как твоя мама!» А Маша – совсем не такая.

Если во все мамины характеристики подставить частицу «не», тогда и получится Маша. Нецелеустремленная, нетрудолюбивая, несобранная, нерешительная. Смешная, бестолковая. Вечно у нее все наперекосяк, с ног на голову.

Мама школу с золотой медалью закончила, а институт – с красным дипломом. А у Маши в дневнике – полный набор: от пятерки до единицы. И все из-за чего? Из-за той самой частицы «не», не вовремя липнущей к положительным прилагательным. То она атлас по истории дома забудет, то номер заданной на дом задачи перепутает, а то, вообще, ее дневник случайно сосед по парте прихватит.

Мама посмотрит на ее оценки, качнет в недоумении головой, глянет с упреком:

– Маруся, ну как можно по биологии «тройки» получать? Чего там такого сложного – в биологии?

– А я не понимаю! – рычит Маша. – Какие-то там вегетативные системы! Гормоны!

Мама в ответ только смеется.

– Тут ты, Маруся, права. Гормоны – это не шутки!

– Перестань называть меня Марусей! – кричит Маша.

Надо же выбрать имя такое дурацкое – Маруся!

Маша сразу вспоминает мультик про глупую и неуклюжую карусельную лошадку, которая хотела стать настоящей лошадью, но лишь попадала в нелепые ситуации. А мама выговаривает с особым удовольствием: «Маруся!» Еще бы Манечкой назвала!

У мамы есть престижная хорошо оплачиваемая работа. Она на нее недавно устроилась. Она и на прежней работе неплохо зарабатывала, но ее неожиданно на новую пригласили. Специально пригласили, именно Машину маму, хотя там желающих, говорят, было и без того – вагон и маленькая тележка. А Машу на межшкольную игру по информатике не взяли, несмотря на то, что у нее в четверти «пятерка». Виталий Олегович сказал, что она слишком путанно объясняет, с непривычки не поймешь, в чем дело.

– Чего хорошего в школе? – спросила мама, когда они с Машей встретились вечером дома.

– Мам, ну и вопросики у тебя! – возмутилась Маша. – Чего хорошего может быть в школе?

– Неужели же совсем все плохо? – не согласилась мама. – А друзья? Где еще можно с такой толпой народа пообщаться?

– Школа и друзья – это две разные вещи! – Маша критично хмыкнула, а мама опять не согласилась.

– Не скажи. Вот я когда училась…

Маша обреченно закатила глаза.

Сейчас начнется история, глубоко моральная и поучительная, о полезности новых знаний и прелести общественной работы…

– Мам! – строго оборвала Маша начинающую раскручиваться нить маминых воспоминаний. – Ты мне уроки мешаешь делать. Тебе что, на работе не с кем было поболтать?

– На работе, – задумчиво повторила мама и как-то невесело вздохнула. – На работе я – человек новый, близких знакомств еще не завела. Какие уж тут душевные разговоры?

У Маши в груди что-то чуть слышно екнуло, совсем чуть, она почти и не заметила, продолжала дальше уравнение решать.

– А ты тогда тете Ире позвони.

Тетя Ира – самая близкая мамина подруга, еще со школьных времен. То же самое, что для Маши одноклассница Лилька. Но недавно она в другой город переехала, так что мама с ней теперь только по телефону может общаться.

– Разве поболтаешь как следует по телефону? – опять вздохнула мама. – Да и что я буду отвлекать человека? У нее сейчас, наверное, дел по горло: на новом месте устроиться. Так что, одна ты у меня осталась.

Маша в учебник носом уткнулась.

Странно это: мама на одиночество жалуется! Не напрямую, конечно, а так, между слов. Но даже Маша со всей своей бестолковостью и ненаблюдательностью ее сразу поняла. И тут уж совсем не до уравнений стало, а мама снова спросила:

– У тебя какие планы на выходной?

Маша обрадовалась, что в учебник смотрит, что мама ее лица не видит, потому что щеки от вопроса сразу горячими стали и покраснели, наверное.

– Никаких.

– Неужели вы с Лилькой ничего не придумали?

И чего она пристала? Маша же ясно сказала про уроки. Кому, как ни маме, знать о важности аккуратного и правильного выполнения домашнего задания?

– Вы что, поссорились?

Да разве они с Лилькой больше, чем на пару часов, ссорятся? Да они обе терпеть не могут ссориться!

– Из-за чего?

Ну, сколько можно спрашивать?

– Да не ссорились мы! – вырвалось само собой. – Лилька с Валеркой завтра на Диво-остров едет.

– А-а-а, - с пониманием протянула мама, она в курсе, что машина лучшая подружка с мальчиком встречается. – А Света?

Света – это еще одна подруга.

– И Света – с ними.

– А ты чего? Неужели они тебя не позвали?

Если бы было можно, Маша бы запрыгнула в учебник и растворилась бы там среди цифр и формул.

– Не хочу я! Не хочу с ними!

Мама молчала. Маша даже подумала, будто она совсем из комнаты вышла, хотела обернуться, но тут раздалось:

– Маруся!

Такое встревоженное, испуганное.

– Тебе тоже Валерка нравится?

Маша закусила губу. Никто никакими силами, даже под страшными пытками, из нее признания не вытащит.

Но мама и не пыталась ничего вытаскивать, тихо сидела на Машиной кровати, ушедшая в себя, отчужденная. Наверное, готовилась сказать, как это подло и низко - влюбляться в мальчика своей подруги, что хорошая девочка никогда так не поступит.

– Марусь! Раз уж я все равно обо всем догадалась, может, расскажешь, что там у вас творится? – робко предложила мама.

Маша резко захлопнула учебник и размахнувшейся рукой смела со стола тетрадь. То ли случайно, то ли специально. Потом забралась под стол и с минуту там решала, как быть.

Если бы не Валерка, если бы любой другой мальчишка с любой другой девчонкой, она бы давно поделилась с Лилькой. А сейчас нельзя. Ни с кем. Никто ее не поймет. А молчать трудно. Жутко трудно. Маша не умеет, как мама, держать проблемы в себе и, стиснув зубы, бороться с трудностями.

– Просто я – трусиха! Понимаешь? – из-под стола выкрикнула Маша. – Я сама себе все порчу. Потому что бестолковая и робкая.

Мама подошла, протянула руки. Маша вцепилась в ее ладони, поднялась, жалобно заглянула в глаза.

– Он же меня первую в кино пригласил. А я испугалась. Я. С ним. Одна. Я чуть не умерла от смущения. И не ответила. А он, наверное, подумал, что я так отказалась, что просто он мне не нравится. А Лилька ничего не знала и тоже, наверное, так подумала. И сказала, что она может в кино пойти, что жутко любит фантастику. А она ее совсем не любит. Просто ей Валерка нравился, и она не растерялась. Не то, что я. И теперь он с Лилькой встречается. Но они меня всегда с собой зовут. А я не могу с ними. А Лилька думает, будто я на нее обижаюсь. Ну, что она все с Валеркой, а не со мной.

– А я не могу с ними, - в который раз повторила Маша, перевела дыхание, опустила голову.

– Ох, Маруся! – растерянно пробормотала мама. – Ну и перекрутилось же все у вас.

А потом они уже вдвоем сидели на Машиной кровати, прислоняясь друг к другу плечами, подперев рукой подбородки. Думали, как теперь быть.

– Мам! А у тебя такое случалось? – тихонько поинтересовалась Маша. – Чтобы вам с тетей Ирой один и тот же мальчик нравился.

Мама ответила мгновенно, не вспоминая:

– У нас с Иркой вкусы в этом отношении совсем разными были. Хотя… - она на секунду задумалась. – Было и общее.

Машу сразу такое любопытство захлестнуло, что даже собственные переживания немного забылись. Мама ей частенько истории из своей школьной жизни пыталась рассказать, но, в основном, какие-то скучные, правильные. А чтобы про любовь…

– Вечно нам нравились те, кому мы не нравились. А мы нравились тем, кто нам не нравится.

Мама улыбнулась: фразы получились немного несуразные. Но что делать, если по-другому не скажешь? А Маша удивилась: никогда бы не подумала, что у мама тоже, как и у нее, все наперекосяк получалось.

– А чтобы ты сделала на моем месте?

Мама посерьезнела.

– Знаешь, Маруся. Ты только не обижайся. Но не стоит никому этот вопрос задавать. Слишком уж велико искушение потом всю ответственность за свою неудачу на постороннего человека переложить. Мол – поступила, как он сказал, а закончилось плохо. Значит, это он виноват, что не то посоветовал.

Маша насупилась. Ну вот, начались нравоучения! А она ведь только хотела узнать, как бы мама себя в ее ситуации повела. Вовсе и не собирается она поступать так, как мама решит! Сама что-нибудь придумает.

– Да и какой тут из меня советчик? – между тем продолжала мама. - В своих-то делах разобраться не получается.

Маша вскинулась.

– А что?

Скажет или не скажет? Посчитает Машу слишком маленькой, слишком глупой для того, чтобы доверить ей свои переживания?

– Да вот, Маруся. Пригласил меня один человек на свидание. А я не знаю, как быть.

Маша глаза спрятала, на маму смотреть не решается. Не верится Маше, что мама ей сейчас обо всем так откровенно рассказывает, как взрослой, как равной, и она ее без стеснения спрашивает:

– Он тебе не нравится?

– Да в том-то и дело – нравится. Но у него – семья. Жена. Ребенок.

Ночью Маша долго не могла заснуть, все ворочалась с боку на бок. Мысли мешали.

Почему так не бывает: на кнопочку нажал, и мозги выключились, и сразу – бац! – заснул спокойно до самого утра, которое, как известно, вечера мудренее? Почему без конца думается и думается? О себе. О лучшей подруге Лильке. О Валерке. О том, что было бы, если бы она не испугалась, если бы сразу согласилась пойти с ним в кино. И, конечно, о маме.

Маша-то считала, у мамы всегда все в порядке, все как полагается: выверено, размечено и расставлено - и никаких проблем. Маша убеждена была: они с мамой – две абсолютные противоположности. Ну, ничего общего! Мама – взрослая, Маша – маленькая. Мама – умная, Маша – бестолковая. Мама – удачливая, Маша – невезучая. Мама – идеальная, Маша – обыкновенная. Им друг друга не понять. Они разные, и жизнь у них совершенно разная. А оказалось…

 

Юрий Пусов 

СОЛНЕЧНАЯ МАМА

 

– Лови! Лови!

– Сейчас ка-ак поймаю! Да ка-ак съем!!

Солнечный зайчик скакал по шкафам, стенам, по дивану, столу и стульям, а мама прыгала следом. Митя хохотал, управляя лучом и думал, что у него самая лучшая мама на свете. Только его мама с удовольствием играет в мяч и прыгает на скакалке. Только ему мама разрешила купаться в пруду под дождем, а потом они вместе радовались радуге. И только они с мамой ходили ночью на берег искать забытую кепку и нашли ее, да еще и ежа видели на обратном пути. Митя задумался, вспоминая, улыбнулся и не успел отвести зайчика в сторону. Мама прыгнула и…

– Ам! Съела! – объявила она и встала, слегка запыхавшаяся, напротив раскрытого окна. Солнце осветило ее, выделило силуэт, а волосы в растрепавшейся прическе вдруг вспыхнули, словно протуберанцы.

– Ты что, правда его съела? – удивился Митя.

– Конечно! Теперь мне будет всегда тепло! Даже зимой.

– И светиться будешь в темноте?

– Только тогда, когда это будет нужно!

С того дня Митя всё ждал, когда же мама вдруг засветится. Однажды вечером выключилось электричество, и мама принесла с собой свет. Митя обрадовался, выскочил навстречу, а у мамы в руке свечка горит.

– Мама, ну когда же ты покажешь, как светиться умеешь?!

Улыбнулась мама, обняла сына свободной рукой, поцеловала в вихрастую макушку.

– Всему своё время, сынок.

Папа, когда узнал, чего сын желает, вдруг серьезным стал.

– Люди светиться не умеют, - сказал. – Ты большой уже, понимать должен.

– Люди не умеют, - упрямо кивнул Митя, - а мама может всё!

И продолжил ждать. Каждый вечер, когда мама обнимала его перед сном, Митя чувствовал исходящее от нее солнечное тепло. А когда она гасила ночник, всматривался ей вслед, пытаясь уловить солнечный отсвет.

Но вот однажды Митя увидел как мама, стоя у зеркала, рассматривает и поглаживает свой округлившийся живот.

– Что случилось?

– У тебя скоро будет братик.

Мама посмотрела на Митю, ее взгляд лучился счастьем.

– Это солнечный зайчик вырос у тебя внутри, - понял Митя. – Скоро ты станешь мамой солнышка!

Митя крепко обнял мамин животик и подумал, что когда родится братик, мама точно засияет! 

 

0 66 23 11.15п 4

Рисунок Александра Фадина

Поделившись с друзьями, вы помогаете нашему движению
Прочитано 396 раз

Последнее от Сергей Никифоров. Редактор портала ТО ДАР

Комментарии (0)

Здесь ещё нет оставленных комментариев.

Оставьте Ваш комментарий

Добавление комментария от гостя. Зарегистрируйтесь или войдите в свой аккаунт.
Вложения (0 / 2)
Поделитесь своим местоположением