Говорят, талантливый человек талантлив во всём. Таков, на мой взгляд, и член ТО ДАР Алексей Поселенов. Давайте познакомимся с ним. И убедитесь сами.

— Алексей, расскажите, что вдохновило, подтолкнуло вас писать и писать для детей?

— Какого-то явного толчка к занятию литературой в целом и для детей в частности я, наверное, не назову. Могу лишь сказать, что это совпало со сменой места жительства. До этого мы пятнадцать лет жили в частном доме в одном посёлке недалеко от Кемерово. И вот решили переехать в благоустроенную квартиру, но не в сам город, а в не так давно построенный, как говорится, с нуля город-спутник Лесная Поляна. Он расположен в семи километрах от Кемерово, там хорошо продуманная инфраструктура, место в целом очень комфортное для проживания, удобное, красивое, вокруг природа: тайга, поля. Наверное, поэтому и поехали туда, в сам город точно бы не вернулись. После переезда у меня появилось довольно много свободного времени, и вскоре, как-то сами собой, начали приходить в голову строки, я стал ощущать некую потребность писать (кстати, мне тогда было уже под пятьдесят). Причём, сначала — именно детские стихи, проза чуть позже. При этом я понимал, что как-такового писательского мастерства у меня нет и что надо этому учиться. В итоге прошёл курсы при одном из крупных издательств (которые, действительно очень помогли), самостоятельно перелопатил огромное количество соответствующей литературы, много читал. Что касается «писать для детей», то специально такой цели я перед собой не ставил. Рождается в голове сюжет — неважно какой: взрослый, детский — его и переносишь на бумагу. Но, скажу честно, в последнее время детских сюжетов стало мало, больше чего-то серьёзного. Увы. Потому как мне нравится писать детское, и, надеюсь, это ещё вернётся.

— Какие ниточки тянутся из детства или из сегодняшних дней, связывая ваше творчество и темы, идеи ваших произведений?

— Я родился в городе Кемерово. Жил и учился тоже в Кемерово. Но родиной считаю одну деревню, откуда родом мои мать с отцом, где жили мои бабушка с дедушкой, другие родственники. В детстве я проводил там много времени. И самые лучшие воспоминания связаны именно с теми местами. Я люблю свой город, но так уж вышло, что он для меня, это всё же просто место жительства, а в деревне — моя душа. За все эти годы там, естественно, очень многое изменилось, из родственников кто уехал, кто умер, совсем дальняя родня только осталась. Но я всё равно туда езжу (а это почти двести километров от места, где сейчас живу). Бывает и так, что даже ни к кому не захожу. Приеду, погуляю по лесу, посижу с удочкой на озере, и обратно. Мне хватает, чтоб напитаться той энергетикой. Было время, хотел бросить это дело, думал: ну зачем мотаться в такую даль? Не смог. Тянет. И опять езжу, нынче раза три уже был. Кстати, у меня есть небольшой рассказ «Берёза — дерево сорное», там эта тема затрагивается, и писал я его во многом с себя самого. Там два персонажа, один из которых мальчик, поэтому рассказ вполне подойдёт и для подросткового чтения. Ну и тема сама, думаю, для этого возраста важная. Так вот, отвечая на ваш вопрос: все ниточки, связывающие моё творчество и темы произведений, тянутся у меня оттуда. Ну или почти все. У меня очень много написано именно о деревне, в том числе и детского. Люди, события, места — оттуда.

— Кто вас поддерживает?

— Жена. Если бы не она, я навряд ли занимался бы тем, чем занимаюсь. Знаете, по образованию я юрист, окончил в своё время юрфак Кемеровского госуниверситета. Работал в правоохранительной системе и в довольно молодом возрасте вышел на пенсию по выслуге лет. Сначала пошёл было по накатанной дороге, устроился в службу безопасности одной фирмы, но быстро понял, что наелся этого вволю и больше не хочу. И сказал: всё, дальше буду заниматься только тем, к чему душа лежит. Хотелось не просто зарабатывать деньги, но чтобы и сам процесс приносил радость, тем более, что как некая финансовая подушка безопасности была пенсия. По гороскопу я Рыбы, и говорят, что люди этого знака склонны к творческой деятельности. Думаю, не врут, меня всегда это привлекало. Выучился на дизайнера, работал в рекламном агентстве, потом как фрилансер, даже заслужил на этом поприще областную медаль «За служение Кузбассу». Потом освоил профессию фотографа, десять лет профессионально занимался этим видом деятельности, был принят в Союз фотохудожников России, тоже не обошлось без наград: получил областную медаль «За веру и добро». Ну а потом вот — литература. И всё это как-то само собой складывалось, будто бы жизнь меня от одного к другому вела, хотя, если честно, было очень непросто каждый раз начинать с нуля, «блата» нигде не было. И если б мне тогда сказали, что через несколько лет меня примут в Союз писателей России, я бы не поверил. Ну так вот, если профессии дизайнера и фотографа давали определённый доход, то литература, увы, нет. Напротив, подчас приходится тянуть из семейного бюджета. И всё это время моя жена с пониманием относилась к моим «бзыкам» и поддерживала меня. За что я ей очень и очень благодарен.

— Произведения каких писателей вы особенно цените и почему?

— Тут, наверное, много можно называть имён... Золотой век русской литературы трогать не буду, назову более поздних авторов и относительных современников: Бунин, Чехов, Горький, Зощенко, Пантелеймон Романов, Евгений Носов, Астафьев, Тендряков, Можаев, Шукшин, Юрий Казаков... Вот, наверное, те, кто наиболее мне на душу ложится. Почему? Сложно сказать однозначно. Кто-то близок по стилю, кто-то по тематике, кто-то просто непревзойдённый в своём мастерстве и этим восхищает.

— Чьи произведения служат вам примером?

— Да, наверное, всех вышеназванных. Просто, каждый в чём-то своём, поскольку они ведь все разные. Но при всём при этом я не стремлюсь на кого-то походить, иначе перестанешь быть самим собой.

— Что вас вдохновляет на творчество?

— Природа. Люди. И должно быть соответствующее настроение, вернее настрой. Когда загружен проблемами, когда давит некий негативный фон, то и вдохновения не будет. Приходится сначала от всего этого избавляться, эмоционально самоизолироваться, но иногда, увы, это не просто.

— К чему стремитесь, о чём мечтаете в творчестве?

— Если честно, в творчестве я ни о чём не мечтаю. Для меня это процесс более спонтанный. Приходит в голову идея — начинаю думать над ней, работаю. Нет идеи — просто живу, занимаюсь обыденными делами. Бывает, как, наверное, у многих — волнами: то пусто, то густо. Вымучивать что-то — толку не будет.

— Какая главная мысль, идея, которую вы хотите донести в своих произведениях до читателей?

— Что надо всегда оставаться человеком. Главное — это человек и человеческие отношения между людьми.

— Какие новости у вас в творческой работе?

— Вот сейчас как раз такой период, что пусто: пока ничего не пишу. Я имею в виду прозу. У меня есть материал ещё на одну книгу: две повести, десятка полтора рассказов. Вычитываю их, в следующем году думаю издать. Была ещё мысль собрать в отдельную книжку именно детские рассказы, но пока не знаю.

— Расскажите о своих достижениях.

— Если говорить о книгах и книжках, то на данный момент у меня их шесть. Из детских: сборник стихотворений «Хорошо на белом свете!» и «Про лягушонка Пляка», это три сказки в стихах. Из взрослого: сборник стихотворений «На стыке неба и земли» и три книги прозы: «Десять дней октября», «Переплетение», «Последнее лето». Помимо изданных книг, публиковался в литературных журналах: «Дальний Восток», «Сура», «Этажи», «Начало века», «Москва», «Подъём», «Огни Кузбасса», в альманахах, а также в сборниках: «Страницы литературы Сибири. Повести и рассказы сибирских писателей» (Бийск) и «Паутина земли. Рассказы современных авторов» (Москва, изд-во «Художественная литература»). Детские стихи публиковались в журналах «Мурр+», «Простокваша», много чего печаталось в журнале «Детское чтение для сердца и разума». Что касается конкурсов, то был лауреатом и финалистом следующих: «Хозяин земли» им. Б. Можаева, «Умное сердце» им. А. Платонова, им. И. Рождественского, «Поэзия русского слова», «Яблочный спас», «Поэтический атлас» и других, всё перечислять не буду, дважды занимал второе место в литературно-педагогическом конкурсе «Добрая лира», это как раз детская литература, лауреат премии литературного журнала «Сура».

 — Что бы вы хотели пожелать своим читателям?

— Может, прозвучит банально, но — читать. И через это развивать воображение, чувство прекрасного. И обязательно при этом — думать. Учиться думать своей головой, а не обращаться чуть что к услугам искусственного интеллекта, развивать у себя критическое мышление. Иначе человек перестанет быть человеком.

— Какое из вами написанных произведений вам особенно дорого?

— На этот вопрос я ответить не смогу. Многие дороги, каждое в силу своих причин. Да и как сравнить небольшой рассказ и роман? И в то, и в другое вложены не просто труд, время, но и частичка души. Как это оценить? Я не знаю.

Подготовила Людмила Колесова

Берёза — дерево сорное

Был конец апреля. По асфальтовой дороге вдоль голого ещё берёзового леса размеренно катил рейсовый автобус. Когда вдали показались дома небольшой деревушки, с места поднялся пассажир — мужчина лет шестидесяти в куртке камуфляжной расцветки, в резиновых сапогах, с полупустым рюкзачком в руках — и, подойдя к водителю, попросил высадить его. Выйдя из автобуса, мужчина повёл плечами, словно бы разминая их, закинул рюкзачок за спину, осторожно спустился с крутой насыпи и направился в березник.

В кронах деревьев жирными пятнами чернели вороньи гнёзда. Птицы, завидев идущего человека, подняли настоящий гвалт. Не обращая внимания на этот грай, мужчина углубился в лес. Пройдя метров сто, он остановился возле высокой, толстой, туго обтянутой белой берестой берёзы, ласково погладил её и, задрав голову, тихо спросил:

— Ну, рассказывай, как тут у вас дела, что нового?

Словно бы размышляя о чём‑то, мужчина постоял у дерева ещё немного и побрёл дальше.

В безоблачном небе ярко светило солнце, но здесь, в лесу, было прохладно. В небольших овражках, в тенистых местах ещё лежал грязно-серый снег, от которого веяло зябкой сыростью. Однако на полянах, там, где снег сошёл, сквозь прошлогоднюю листву кое-где уже пробивались молодая травка и ранние первоцветы.

Казалось, что у мужчины нет никакой особой цели в этом лесу. Он просто неспешно шагал, иногда останавливался, что-то говорил деревьям, о чём-то спрашивал их, подолгу разглядывал попадавшиеся на его пути муравейники, запрокинув голову, прислушивался к перестуку дятлов.

Через некоторое время он вышел к неширокой речушке. Талые снега напитали её мутной водой, и она бурливо неслась, крутясь воронками под обрывистыми берегами. Мужчина достал из рюкзака раскладной стульчик, бумажный пакет и бутылку молока. Усевшись на стульчик рядом со старой раскидистой вербой, густо усыпанной мохнатыми жёлтыми серёжками, он вынул из пакета бутерброды с колбасой и сыром и стал есть, глядя на быстрое течение и щуря глаза от ярких солнечных бликов, скакавших по волнам. Поев, мужчина спрятал стульчик обратно в рюкзак, туда же убрал пакет, опустевшую бутылку и, постояв ещё какое‑то время у воды, не спеша зашагал в обратную сторону.

Немного погодя он вышел на хорошо натоптанную тропинку, где ему вскоре повстречался невысокий худенький парнишка лет пятнадцати. Мальчик нёс пластиковую пятилитровую бутылку, доверху наполненную прозрачной жидкостью с лёгким желтоватым оттенком.

Когда паренёк поравнялся с мужчиной, тот спросил:

— Никак, это сок берёзовый у тебя?

Мальчик остановился:

— Да.

— Ух ты! — удивился мужчина. — Где ж ты столько набрал?

Парнишка пожал плечами:

— Здесь, в лесу.

— Здо́рово. Неужели всё с одной берёзы?

— Да нет, с четырёх.

— И за сколько это набралось?

— Со вчера.

— Из деревни сюда бегаешь?

— Ну.

— Молодец, — похвалил мужчина. — А как ты его берёшь, сок-то? Покажи, если не секрет.

— Пойдёмте, покажу. Вон они, рядом.

Мальчик, сойдя с тропинки, пошёл в сторону, мужчина зашагал следом. Пройдя шагов двадцать, они подошли к старой ветвистой берёзе. С одного её бока, сантиметрах в тридцати от земли, был сделан топором довольно большой и глубокий затёс. С нижнего края зарубины в ствол был вбит с наклоном к земле металлический уголок, по которому одна за одной стекали в двухлитровую банку, стоявшую ниже, капли берёзового сока. При этом вокруг затёса всё было сыро от сока, текущего мимо желобка прямо по стволу на землю.

— Вот, — показал на банку мальчик. — Я её только что перелил, к утру опять накапает. А там ещё три штуки, — паренёк мотнул головой в сторону.

Мужчина присел возле берёзы на корточки и нахмурился.

— А зачем так много затесал-то? Смотри, сколь сока у тебя зазря пропадает, мимо течёт.

— Да-а... — мальчик небрежно махнул рукой. — Мне и так хватит.

— Тебе-то, может, и хватит, но замазывать же потом сложнее.

— Чего замазывать? — не понял парнишка.

— Как чего? Затёс этот. Его ж надо будет замазать потом. Глиной, воском или пластилином, на худой конец.

— Зачем?

— Ну ты, друг, даёшь! — мужчина покачал головой. — Что значит, зачем? Она ж так у тебя погибнет. Берёза-то. Соком изойдёт, заболеет и засохнет. Не жалко?

— Берёзу, что ли? А чего её жалеть? Этого добра навалом. У меня батя говорит, берёза — дерево сорное. Они ж самосевные. Чуть где пахать или косить перестали, так там и нарастают сразу.

Мужчина выпрямился, посмотрел на мальчика и вздохнул:

— Так-то оно, может, и так, но... Вот я тебе одну штуку расскажу... Я ведь родом тоже из этой деревни, что и ты. Родился здесь, вырос, в армию отсюда ушёл, а потом, после армии, в городе жить остался. И всю жизнь так в городе и про́жил. И вроде бы всё хорошо там у меня, семья, дети, сейчас уж и внуки есть, а сюда вот, на родину, всё равно тянет. Понимаешь? Душа-то, она здесь, как ни крути. Раньше, пока мать с отцом, другая родня живы были, приезжал, а потом — всё, никого, считай, не осталось. Кто помер, а кто, как я вот, тоже уехал. Коснись, так и переночевать не у кого. И вот приехал я как-то, походил-походил по деревне, а акромя тоски ничего и не выходил — всё переменилось! И сюда потом, в березник вот этот пришёл. И знаешь что... Понял вдруг, что берёзы-то те же самые здесь стоят, что и тогда были. Понимаешь? Когда молодой‑то я ещё был. Они-то никуда не делись. Я здесь пацаном вот таким же, как ты, бегал, а она, — мужчина похлопал рукой по берёзе, с которой капал в банку сок, — уже стояла и, может, помнит меня того, маленького. Там, в деревне, никого уж из родных нету, а они, берёзы эти — есть. И как понял я это, так мне сразу словно бы легче на душе сделалось, словно старых знакомых повстречал. Вот как. С тех пор сюда и езжу. Не в деревню, а в березник. Пару раз в году. Похожу, поговорю с ними, и вроде как сил даже прибавится, и душа радуется. И охота мне, понимаешь, чтоб и дальше они тут стояли, берёзки эти. Иначе, что же у меня от родины останется? А ты говоришь, этого добра навалом. Навалом, да не совсем. Вот этой вот, — мужчина снова похлопал по дереву, — больше нигде нету, одна она такая. Не будет её, к кому я приеду? Но моё‑то дело уж по́д гору идёт, ещё с десяток лет, может, поезжу, да и всё, а тебе-то самому будет потом к кому ездить?

Паренёк пожал плечами:

— Я не думал об этом.

— А вот подумай. — Мужчина посмотрел на наручные часы. — Ладно, пора мне, а то на обратный автобус опоздаю. — Он протянул мальчику руку. — Бывай, земляк!

Тот пожал протянутую ладонь и серьёзно сказал:

— Я это... я замажу, вы не переживайте.

— Ну вот и ладно. — Мужчина улыбнулся и, подмигнув парнишке, широко зашагал прочь.

 

Зиночка

Гремя подвеской и завывая мотором, видавший виды ПАЗик еле-еле полз по раскисшей грунтовке. Перед большими лужами водитель разгонялся и со всего маха нырял в мутную воду. Из-под колёс грязным салютом взлетали брызги, стекавшие потом по стёклам серыми разводами.

— Может, зря сегодня поехали? — озабоченно вздохнув, спросила довольно молодая ещё на вид женщина сидевшего рядом мужа.

— Ну а когда ещё выходные три дня подряд будут? — возразил тот.

В этом году два дня первомайских праздников выпадали на пятницу и субботу, следом, как водится, шло воскресенье, вот и получалось целых три дня выходных кряду. И семья Ругловых — муж Фёдор, его жена Анна и их дочка Зиночка — решила съездить в деревню Жубаново, попроведать Фёдорову родню. Предложил поездку, конечно же, Фёдор, Анна возражать не стала, ну а семилетнюю Зиночку никто и не спрашивал. Сейчас она стояла впереди салона, держась одной рукой за висевший позади шофёра огнетушитель, а другой опиралась на пыльный, обшитый красным кожзаменителем горячий кожух двигателя и смотрела на дорогу.

Зиночка не любила ездить на машинах, какими бы они ни были — хоть легковые, хоть автобусы. Её в них укачивало и сильно тошнило. Единственным спасением было сидеть где-нибудь впереди и смотреть на дорогу, тогда мутило меньше. Но поскольку сейчас в ПАЗике свободных мест впереди не нашлось, Зиночка стояла позади водителя и грустными глазами смотрела в лобовое стекло.

По одну сторону дороги рос березник, по другую до самого горизонта раскинулись поля: чёрная зябь, перемежавшаяся невспаханными полосами с жёлто-серым ёжиком прошлогодней стерни. Берёзы стояли ещё голые, а земля под ними была сплошь устлана палой листвой. Лишь на изредка попадавшихся вербных кустах весело качались на ветру жёлтые лохматые серёжки. Однако Зиночку эти приметы пришедшей весны совсем не радовали. Несколько раз на неё накатывал такой приступ тошноты, что она уже хватала рукой целлофановый мешочек, «на всякий случай» лежавший в кармане её драпового пальтишка. Однако, поморщившись и отдышавшись, она оставляла мешочек на месте и изо всех сил крепилась дальше.

«Скорей бы уже приехали», —  думала девочка, с трудом удерживаясь на ногах, когда автобус особенно сильно кренился на бок, проезжая очередную лужу.

Вскоре дорога свернула от леса в сторону и дальше пошла уже только по полям. Анна, сидевшая с мужем в середине салона, с тревогой следила за дочерью, которая, хоть и беспрестанно болталась из стороны в сторону, продолжала стоять на тоненьких, но упругих словно пружинки, ногах.

Остановившись перед очередной лужей, водитель взял лежавшие на панели под лобовым стеклом спички, пачку папирос, закурил и вышел из автобуса. Подойдя к луже, он внимательно посмотрел на неё, что-то прикидывая в уме, повертел головой по сторонам, швырнул в грязную воду окурок и вернулся на место.

— Ну, держись крепче! — шофёр подмигнул Зиночке и, пару раз газанув, включил передачу. Скрежетнув шестернями, автобус пошёл на разгон.

Влетев на полном ходу в лужу, машина вдруг ухнула левым передним колесом куда-то вниз, затем скаканула вверх, проехала по инерции ещё пару метров и встала. Двигатель заглох.

Зиночка от таких кульбитов даже подпрыгнула в воздух, но, крепче ухватившись за огнетушитель, вновь удержалась на ногах. Сидевшие пассажиры тоже подскочили на своих местах, хватаясь кто за головные уборы, кто за сумки, стоявшие в проходе.

— Ох, ё... — ругнулся водитель, уткнувшись грудью в рулевое колесо.

Он снова завёл мотор и попробовал тронуться, однако автобус даже не двинулся с места, лишь из-под задних колёс полетели комья грязи. Орудуя рычагом коробки передач, водитель тщетно пытался раскачать технику вперёд-назад.

Опустив стекло своей двери, шофёр выглянул наружу и досадливо покачал головой: левой стороной автобус сидел в глубокой луже так, что колёс почти не было видно.

— Всё, приехали! — громко сказал он. Дверь салона с шипением открылась. — Дальше на своих двоих.

— Как это? — не понял мужчина, сидевший позади Зиночкиных родителей.

— Как-как... С песнями, с шутками, как на демонстрации! Первое мая, всё‑таки. — Водитель выглянул в салон и невесело усмехнулся. — Всё, говорю, зарюхались по самое не хочу. Конечная!

Пассажиры стали подниматься с мест.

— Да тут ерунда осталось, — попытался подбодрить их шофёр. — Вон оно, Жубаново, видать уже, — он мотнул головой в сторону уходящей вдаль дороги.

— Да видать-то видать, так грязища какая, — проворчала какая-то тётка. — Кабы знать, так сапоги бы обула, а я в туфлях только.

— Ну чего сейчас поделаешь, — пожал плечами другой пассажир. — Кто виноват, что дороги у нас такие.

— Ничё, ничё... — снова усмехнулся водитель. — Все вместе пойдём: вы по домам, я за трактором.

Один за другим пассажиры осторожно покидали автобус. У всех были озабоченные хмурые лица, и лишь только Зиночка была счастлива, что наконец‑то закончилась эта выматывающая душу тряска. Перспектива идти дальше пешком её совсем не пугала.

По серому небу быстро плыли подгоняемые утренним ветром тёмные, лохматые, словно грубо оборванные по краям, облака.

Выйдя из автобуса на дорогу, Фёдор расправил плечи и подмигнул дочери:

— А и ладно, пешком дотопаем, прогуляемся. Правда же?

До Жубаново действительно оставалось немного, километра два от силы. Над крайними домами, видневшимися вдалеке, поднимались столбики дыма, а порывы ветра даже доносили оттуда собачье перегавкание вперемешку с музыкой.

— Давай-ка, доча, я тебя лучше на шею посажу. — Фёдор поднял Зиночку и водрузил её себе на плечи. — Так-то оно лучше будет.

Придерживая одной рукой ноги девочки, второй он подхватил сумку с гостинцами.

— Федь, давай я сумку понесу, — предложила Анна, — а то тяжело тебе будет.

— Ничего, — отмахнулся муж, — своя ноша не тянет.

И вместе с остальными пассажирами они зашагали по раскисшей дороге, стараясь выбирать места посуше и почище. Водитель, выбравшись через салон наружу, закрыл автобусную дверь и двинулся следом.

— Вот кабы часика на два пораньше, пока ещё подстывшее было, — пробормотал он, — так бегом бы тут добежали.

— Тогда, поди, и не застряли бы, — ответил кто-то.

— Может быть...

Примерно через час длинной растянувшейся колонной дошли до Жубаново. Деревянные столбы линии электропередачи вдоль главной улицы были украшены красными флагами, а со стороны центра раздавалась бравурная музыка маршей и чёткие голоса дикторов: «Да здравствует Первое Мая — День международной солидарности трудящихся!», следом слышалось далёкое многоголосое «Ура-а!!», и торжественный голос продолжал: «Братский привет народам Африки, борющимся против империализма, колониализма и расизма за укрепление политической и экономической независимости!» — по радио транслировали праздничную демонстрацию в Москве.

Последний раз на родине мужа Ругловы были полгода назад, когда приезжали на шестидесятилетие Фёдорова отца. Кроме него здесь жили родные брат и сестра Фёдора, дядьки-тётки, двоюродные братья-сёстры и прочие более дальние родичи. Всего родни — близкой и дальней — было порядочно, остановиться было у кого, но Ругловы всегда гостили у мужниной сестры Натальи. Однако сейчас, дойдя до деревни, Фёдор с женой сразу свернули на крайнюю улицу, где жил брат Фёдора Егор.

— Пап, а мы куда? — удивлённо протянула Зиночка.

— К дяде Егору. Забыла, что ли, где они живут?

— А почему не к тёте Наташе? — спросила дочь.

— К тёте Наташе мы нынче не пойдём, у них совсем тесно стало. Ты же знаешь, что у них после Нового года дочка ещё родилась, так что их там уже пять человек, а с нами все восемь получится. Где ж мы все поместимся? Да и вообще... Там лялька маленькая, пелёнки-распашонки, не до нас. А у дяди Егора самое то будет.

Зиночка недовольно скривила губы. В последнее время она очень не любила даже просто бывать в гостях у дяди Егора, а тут ещё родители собирались у них остановиться. Впрочем, ни дядя Егор, ни его жена тётя Оля были тут ни при чём, Зиночке они как раз очень даже нравились, но вот их сын Иван...

Был он всего-то на полтора года старше Зиночки, и раньше между двоюродными братом и сестрой складывались вполне себе нормальные отношения, но, как только два года назад Иван пошёл в школу, его словно подменили. На Зиночку он стал глядеть свысока, постоянно задирал нос и пытался всячески подчеркнуть своё над ней превосходство. Поэтому меньше всего в Жубаново девочка хотела видеть именно Ивана. Впрочем, для взрослых все эти перемены в отношениях детей остались незамеченными.

«Уж лучше у тёти Наташи. Хоть и ввосьмером», — думала Зиночка сейчас, наморщив носик и взирая с плеч отца на пустынную деревенскую улицу.

— Пап, ну, может, к тёте Наташе пойдём, а? — попыталась уговорить отца дочь.

— Так, всё, хватит об этом! И давай-ка ты, знаешь что, давай-ка ты дальше сама топай, а то ты мне уже всю шею отсидела. — Отец остановился, снял девочку с плеч, и все втроём пошли дальше, стараясь обходить грязь и лужи.

Вскоре подошли к рубленому дому с четырёхскатной, крытой шифером, крышей.

— Дома они, нет? — пробормотал Фёдор, подходя к калитке.

—Дома, поди, рано же ещё, — предположила Анна.

— Да мало ли... Может, на митинг ушли. — Муж кивнул на двор: — Смотри, чего они тут нагородили. Сени новые, что ли, пристраивают.

Во дворе ярко белела свежими сосновыми брёвнами трёхстенная пристройка к дому. На земле повсюду валялись такие же изжелта белые щепки, витая стружка, и стоял лёгкий приятный запах смолы. Крыши и крыльца у пристройки ещё не было, но дверь уже была на месте — тоже сосновая, крепкая, сделанная из толстых плах. Вместо крыльца стояли две берёзовые чурки, служившие ступенями. Над крышей дома возвышался длинный шест с непонятной конструкцией из толстой проволоки на самом верху.

— А это чего там у них? — Фёдор задрал голову. — Антенна какая-то, что ли? — Толкнув дверь, он заглянул внутрь. — И пол уже настлал. Ну брательник даёт, когда успел только...

В это время дверь из дома распахнулась, и оттуда быстро вышел Егор. Увидев стоящих в дверях брата с семейством, он на мгновение опешил, но потом широко улыбнулся и хлопнул себя по ляжкам:

— Хо! Какие люди! — Обернувшись, крикнул: — Ольга, выходи гостей встречать!

— Кто там? — послышался из избы женский голос.

Вытирая мокрые руки о передник, вышла жена Егора Ольга и сразу же заулыбалась:

— О-о! Милости просим, гости дорогие. Вчера только вас вспоминали, прям, как чувствовали.

И как-то все разом заговорили, зашумели, а Зиночка встала чуть в стороне и смотрела, как взрослые обнимаются, целуются и весело похлопывают друг друга по плечам.

— А мы идём, думаем, дома вы или нет, а то мало ли... — Фёдор радостно улыбался, глядя на брата со снохой.

— Да куда мы денемся! Дома сидим... Видишь вот, сенки новые решил пристроить. — Егор повёл руками по сторонам. — Побольше, попросторней чтоб было. Пол пока черновой кинул, а до потолка с крышей ещё руки не дошли. Как раз хотел на выходных заняться.

В недостроенных сенях тоже повсюду валялась стружка, опилки, лежал кое‑какой инструмент, в дальнем углу стояла прислонённая к стене лестница.

— А на крыше-то чего там у тебя? Палка какая-то торчит.

Егор широко улыбнулся:

— Антенна. Телевизионная.

— Телевизор купили?

— Ну-у... — продолжая улыбаться, протянул хозяин. — Две недели назад взяли. «Рубин». Вон, Ванька сидит, парад смотрит.

— Ну вы даёте... — изумлённо покачал головой Фёдор. — Мы в городе без телевизора живём, а они тут, в деревне...

— Так мы вам, может, помешали? Может, и правда, к Наталье лучше, а, Федь? — спросила Анна. — А то, вон, людям строиться надо, а тут мы с гостями со своими.

— Ань, да ты чего говоришь-то?! — взмахнул руками Егор. — Скажет тоже, помешали они... Успеем, доделаем, никуда не денется.

— Митинга-то у вас нынче не было, что ли? — поинтересовался Фёдор.

— Да почему не было... Будет ещё. В двенадцать у нас нынче, — пояснил брат. — Решили дать народу выспаться хорошенько, с делами управиться. И мы собирались сходить, да ещё больше часа, так что успеем.

— А где будет? В центре, как обычно?

— Ну а где ещё? На агитплощадке. Хотите, так вместе пойдём. Там недолго, на часик от силы.

— А чего, пойдем, а? Анюта? — Фёдор глянул на жену. — Там же, поди, все наши будут, заодно и повидаемся.

Жена пожала плечами:

— Да мне всё равно. Хочешь, так давай сходим.

— Вы-то сами как тут вообще? Как Наталья, как отец? — спросил Фёдор.

Их с Егором отец остался год назад после смерти супруги вдовцом. И сын, и дочь — оба звали его жить к себе, но тот пока отказывался.

— Да ничего, нормально. Наташка третьего родила, так вы знаете, поди... А батя копошится потихоньку, мне вот помогает. — Егор снова кивнул на новые стены.

— Плотничает?

— Пло-отничает, — протянул Егор. — Совхоз ему тут рамы новые заказал для яслей.

Ольга, словно опомнившись, взмахнула рукой, приглашая гостей пройти в избу:

— Так давайте в дом-то проходите, а то встали тут, стоим... Вы голодные, поди? Мы-то сами недавно совсем позавтракали. — Взгляд её упал на Зиночку. — Зинуля, а ты чего как неродная у стеночки стоишь? Иди, вон, к Ивану, телевизор вместе посмотрите, поиграете во что-нибудь...

Шумно вошли в дом, стали раздеваться. В избе было тепло, хорошо и очень уютно. Фёдор в коридоре стал вынимать из сумки гостинцы и вручать хозяевам.

— Ты хоть прошёл бы, что ли. А то, прям, у порога... — подтолкнула его в бок Анна.

— Да ну, чего церемонии разводить? — поморщился муж

Зиночка молча сняла пальтишко, повесила его на гвоздь, вбитый у двери пониже, специально для детской одежды, разулась и прошла в большую комнату. Иван сидел на диване и смотрел телевизор. На экране стройными рядами шли, чеканя шаг, солдаты, ехали танки, машины с прицепленными к ним пушками...

— Здравствуй, — негромко сказала Зиночка, остановившись в нескольких шагах от брата.

Мальчик мельком бросил на неё взгляд и, ничего не ответив, снова уставился в телевизор. Девочка подошла к стулу, стоящему у окна, и села на него.

— Здравствуй! — повторила она громче, прямо посмотрев на Ивана.

Тот недовольно повернул к ней голову:

— Ну чего орёшь, не видишь, телевизор смотрю?

— Я не ору, я с тобой здороваюсь, а ты не отвечаешь, — ответила Зиночка.

Иван хмыкнул:

— Хм... подумаешь, — и снова повернулся к экрану.

Зиночка тоже хмыкнула и стала смотреть в окно. На улице заморосил дождик, и мелкие капельки зашлёпали по стеклу, оставляя на нём мокрые пятнышки.

Скоро Зину позвали пить чай. Она не была голодна, но сидеть в зале было неинтересно, поэтому согласилась. А минут через десять взрослые засобирались на митинг. Зиночка, думая, что пойдут все, проворно выскочила из‑за стола и побежала в коридор одеваться, но отец остановил её:

— Не-не, доча, вы с Ваней дома остаётесь.

— Па-ап, — протянула девочка, просительно заглядывая отцу в глаза, — ну пожалуйста, я тоже хочу...

— Зинуля, — вмешалась в разговор Ольга, — тебе там неинтересно будет. Там только взрослые дяди и тёти придут, а на улице, вон, видишь... дождик пошёл, так что вы с Ваней дома нас подождите, а мы часика через полтора вернёмся, обедать будем...

— Да он несильный... — имея в виду дождик, попробовала Зиночка уговорить родителей, но те были непреклонны.

Ольга, надевая сапоги, позвала сына:

— Ваня!

Мальчик, всё это время по-прежнему сидевший перед телевизором, вышел в коридор.

— Ваня, мы на митинг пошли, а вы с Зиной домовничать остаётесь. Мы вас на всякий случай закроем, ту, наружную дверь, чтоб никто к вам не зашёл, а вы поиграйте пока во что-нибудь. Телевизор выключай и книжки какие‑нибудь Зине покажи, конструктор, который на Новый год тебе подарили.

Взрослые собрались и вышли. Ваня выключил телевизор, и в доме сразу сделалось тихо. Зиночка подошла к двоюродному брату:

— Ну что, покажешь свои книжки?

Тот усмехнулся:

— А чего их тебе показывать? Ты и читать-то не умеешь.

— Умею, — нахмурившись ответила Зиночка. — Я в этом году уже в школу пойду, вот так вот!

— Умеет она... Всё равно ничего не поймёшь.

— Почему это не пойму?

— Да потому что ты девчонка и малявка ещё.

Зиночка протестующе дёрнула плечом:

— Сам ты малявка!

Ваня снова усмехнулся и склонил голову набок.

— Подумаешь... — протянул он и пошёл в свою комнату. Перед дверью обернулся: — Ладно, иди, конструктор покажу.

Конструктор представлял собой набор разных по форме и размеру металлических деталей, каких-то винтиков с гаечками, было в нем ещё несколько колёсиков, крючочков, маленькая отвертка и ключик под тип гаечного.

— Вот... — гордо произнёс Иван, садясь на пол возле коробки с конструктором. — Тут можно много-много чего собирать: машинки всякие, краны и даже самолёт. Я собирал уже.

Комната у Ивана была маленькая, у одной стены стояла кровать, у другой, напротив — шкаф, а у окна письменный стол, поэтому свободного места почти не оставалось. Зиночка подошла к брату с одной стороны, потом с другой, но сесть на пол рядом с ним было некуда, и она осталась стоять. Конструктор был явно для мальчиков, поэтому он её не особо впечатлил, но Зиночка всё равно сделала заинтересованное лицо и вежливо кивнула:

— Да, здорово.

Нагнувшись, она взяла одну детальку.

— Не трогай ничего! — вдруг сердито крикнул Ваня и быстро выхватил детальку из руки девочки. — Потеряешь ещё, ищи потом.

— Ничего я не потеряю, чего ты... — растерялась Зиночка.

— Ага... не потеряешь... — Мальчик, не глядя на сестру, принялся крепить к металлической пластине колесо.

Девочка обиженно смотрела на брата. Наконец она попросила:

— Ну дай мне тогда какую-нибудь книжку посмотреть.

Ваня молчал и только сосредоточенно сопел.

— Ну тебе что, жалко, что ли? — с напором сказала сестра.

Брат сердито посмотрел на неё снизу-вверх:

— Да отвяжись ты! Навязали тебя на мою голову.

Зиночка топнула ногой.

— Это тебя на мою голову навязали! Я и не хотела к вам сюда идти, хотела к тёте Наташе, потому что ты вечно нос задираешь!

Мальчик вскочил на ноги:

— Ну и топай к своей тёте Наташе! Нужна ты мне больно! Тоже мне...

— Ну и потопаю! Книжку пожалел! — Зиночка выбежала в коридор.

Брат вышел следом и прислонился к дверному косяку:

— И куда собралась? Всё равно там закрыто.

Девочка, подскочившая было к двери, в нерешительности остановилась и, прищурив глаза, посмотрела на Ивана:

— А что, изнутри не открывается?

— Иди, попробуй, — ухмыльнулся тот.

— Ну и попробую!

Накинув пальтишко и сунув ноги в сапожки, Зиночка вышла из дома, но не успела она оказаться в сенях, как дверь за ней громко захлопнулась, а из-за неё послышался торжествующий крик брата:

— Ха-ха! Вот и сиди там сейчас! Малявка!

Зиночка дёрнула за ручку, но дверь оказалась запертой.

— Открой! — крикнула она. — Открой! — Девочка стукнула пару раз кулачком в дверь, даже пнула её ногой, но никто уже не ответил.

В недостроенных сенях было довольно холодно, с неба беспрестанно моросил мелкий дождик, отчего доски пола сделались склизкими. И Зиночка, стоя среди этих голых бревенчатых стен, вдруг почувствовала себя ужасно одиноко. Мама с папой были где‑то далеко и ничем не могли ей помочь.

На всякий случай девочка толкнула входную дверь. Заперто. Зиночка снова стукнула кулачком в дверь дома:

— Ваня, ну открой, здесь холодно!

Брат не отозвался. «Чего я ему сделала?» — с обидой подумала девочка. Её взгляд упал на лестницу, стоящую в углу и упиравшуюся в верхнее бревно стены; что было там, снаружи — неизвестно. Подойдя ближе, Зиночка застегнула пальто на все пуговицы, накинула капюшон (шапку она, выйдя в сенки, не надела) и, задрав голову, стала медленно взбираться по лестнице. Встав на последнюю ступеньку, она осторожно выглянула на улицу: с той стороны прямо под стеной стояла небольшая лавка. Зиночка подумала, что можно было бы попробовать спрыгнуть на неё. Правда, было довольно высоко, но находиться одной в пустых сенках ей очень и очень не хотелось.

По-прежнему стоя на лестнице, она легла животом на верхнее бревно и, затаив дыхание, осторожно развернулась на нём ногами наружу. Бревно было скользким от дождя, и девочка в какой-то момент испугалась, что может сорваться. Однако пальто, к счастью, не скользило, и Зиночка, опустив ноги, свесилась ниже, ещё ниже и, наконец, разжав руки, полетела вниз на лавку. Устоять на ногах у неё не получилось, и она упала на землю, больно при этом ударившись об угол лавки локтем.

Сморщившись, девочка поднялась, потёрла ушибленную руку, стряхнула с ладоней прилипший к ним мусор и поправила сбившееся пальтишко.

Снаружи по‑прежнему дул холодный ветер. Если бы погода была хорошей, Зиночка точно отправилась бы к тёте Наташе, но не сейчас. Осмотревшись, девочка подошла к бане, но та тоже была закрыта на замок, тогда она направилась за дом, в надежде, что там ветра будет меньше. Свернув за угол, Зиночка подошла к ближнему окну, сложила ладошки кольцом и всмотрелась внутрь. Это была кухня, где каких-то полчаса назад они пили чай. За столом боком к окну сидел Иван и ел кусок хлеба, на который было намазано малиновое варенье. Он был так увлечён этим делом, что даже не заметил, что в окно кто-то смотрит.

Вид брата, поедающего бутерброд, неприятно поразил Зиночку. Она чуть не задохнулась от возмущения. «Меня в сенках запер, а сам сидит тут варенье лопает!» — подумала она и сердито стукнула по стеклу кулачком.

Иван вздрогнул и испуганно посмотрел в окно. Когда он увидел сестру, на его лице сначала отразилось изумление, — откуда она там взялась? — которое, впрочем, быстро сменилось на привычную насмешливость.

Положив бутерброд на стол, мальчик подошёл к окну, что-то сказал и зачем-то показал сестре фигу. Сказанное братом Зиночка не разобрала, но всё равно плотно сжала губы. А Иван оттянул в стороны уши и принялся корчить рожи, всячески кривляясь и показывая красный от варенья язык.

Девочка молча смотрела на него, но в какой-то момент, сжав кулачок, погрозила брату. Тот криво ухмыльнулся, подошёл вплотную к окну и сплющил о стекло нос и губы, потом что-то произнёс. Видя, что сестра его не слышит, он медленно и тщательно артикулируя произнёс слово. И Зиночка по его губам поняла: «Ма-ляв-ка». Не помня себя от нахлынувшей обиды, она выкрикнула: «Сам такой!», быстро оглянулась, схватила с земли небольшой деревянный чурбачок, валявшийся в грязи, и со всей силы запустила им в Ивана.

Раздался звон разбитого стекла, и на землю полетели осколки. Мальчик испуганно отпрянул назад, а Зиночка замерла на месте. Иван растерянно и как‑то недоумённо посмотрел на сестру, потом, пятясь задом и ничего не говоря, вышел из кухни. «Ой, мамочки, что сейчас будет...» — подумала девочка, глядя на лежащие на земле кусочки стекла, в которых отражалось затянутое облаками небо.

Окно было двустворчатое, и разбилась одна его створка, другая осталась цела. Вторую раму после зимы уже убрали, и Зиночка, подойдя ближе, заглянула в дом прямо в образовавшуюся дыру: на кухне никого не было, надкусанный бутерброд с вареньем по-прежнему лежал на столе, а на подоконнике блестело несколько стеклянных осколков. Девочка невольно поёжилась, но уже не от ветра.

В дверной проём из коридора на кухню осторожно выглянул Иван. Увидев сестру, он покачал головой и тихонько сказал: «Ну ты даёшь». Вспомнив, как тот строил ей рожи, Зиночка отвернулась и, ничего не ответив, пошла прочь. Подойдя к входной двери, она тяжело вздохнула и села на берёзовый чурбак — ждать, когда придут взрослые.

Зиночкины родители и дядя Егор с тётей Олей — веселые, шумные — пришли минут через тридцать. Дождь к этому времени перестал. Фёдор, первым увидевший дочь, сидящую под дверью, удивлённо воскликнул:

— Зина? А как она тут?..

Войдя во двор, все обступили девочку и принялись хором расспрашивать, каким образом она тут очутилась.

— А чего ты такая грязная? В опилках вся... — спрашивала мать, отряхивая мусор с Зиночкиного пальто. — Ты что, по земле ползала?

Но та молчала и нахмурившись лишь глядела себе под ноги.

— Ничего не понимаю... — пробормотал Егор, отпирая замок. — Закрыто же всё.

Ольга, сходившая меж тем в огород, выглянула из-за угла дома и позвала мужа:

— Егор, иди-ка сюда, глянь...

Сходив за дом, Егор в свою очередь позвал брата с невесткой.

— Вот ничего себе... — Фёдор, растерянно сдвинул на затылок кепку.

Услышав на улице взрослые голоса, в кухню прибежал Иван и сходу закричал:

— Пап! Мам! Это она окно разбила, Зинка эта!

— А как она вообще на улице оказалась? — спросил Егор, строго глядя на сына.

Тот умолк и насупился:

— Она это... Она сама ушла.

— Как это она могла уйти, если дом снаружи на замок закрыт?

Мальчик опустил голову и умолк.

— Чего замолчал, а? Ну ничего, сейчас разберёмся, — Егор недовольно кивнул и пошёл в дом.

Однако выяснить, почему окно оказалось разбито и что тут вообще произошло, у взрослых так и не получилось.

— Это она виновата, это она разбила, — опустив голову, угрюмо повторял Иван.

— А я тебя опять спрашиваю, как вообще Зина на улице оказалась, а? — сурово спрашивал отец, нависая над сыном. Тот молчал. — И с чего это вдруг она стёкла бить стала? Просто так, что ли, от нечего делать? Ни с того ни с сего, дай, думаю, окно расколочу?

Фёдор тоже допытывался у дочери:

— Ты как на улицу-то выбралась? Ладно, в сенки вышла из дома, а потом как? Крыльев у тебя, вроде, нету. Это точно ты окно разбила? Может, кто другой к вам приходил?

— Я, — горестно кивнув, твёрдо произнесла Зиночка.

— Ну и с чего это ты окна бить у нас стала? Что тут у вас случилось?

Дочь, поджав губы, молчала.

Ивана, подозревая за ним бо́льшую вину в случившемся, — как никак, а мальчик, старше, да и хозяин в доме, — родители в итоге всё же наказали: отправили в свою комнату, запретив на все выходные гулять и смотреть телевизор.

— Надо, наверное, целлофаном тут пока закрыть, что ли, — говорил Егор, осторожно вынимая из оконной рамы оставшиеся в ней осколки стекла и складывая их в мусорное ведро. — А завтра-послезавтра батю попрошу, пусть застеклит.

— А у тебя у самого стекла нету? А то сейчас сами быстренько сделали бы, и всё, — предложил Фёдор.

— Нет, нету. Да и стеклореза у меня нет. Ничего, пару дней подождёт.

— Да чего ждать-то? Может, сейчас к нему и сбегать? Недалеко ведь. И время ещё раннее, обед только.

— Сейчас? — Егор почесал затылок. — Ну не знаю, можно, конечно, и сейчас, так-то он дома должен быть. Давай, схожу... — пожал он плечами.

— Погоди, — Фёдор подмигнул брату и кликнул дочь, которая была с матерью и тётей в большой комнате: — Зина, иди-ка сюда!

Девочка, по-прежнему хмуря личико, вошла на кухню и вопросительно посмотрела на отца.

— Ну что, дочь, с окном делать будем?  Стекла нет, сама видишь, — Фёдор кивнул на пустую раму. — Холод с улицы несёт, ночью мороз ударит, как ночевать будем?

Зиночка растерянно пожала плечиками и чуть слышно произнесла:

— Я не знаю.

— Ну а кто знает? Надо же чем-то дырку закрыть, а? Что скажешь? Запасного стекла у дяди Егора нет.

— Может, тряпкой?

— Тряпку ветром сдует. А не ветром, так кто-нибудь полезет в дом и сдерёт её, делов-то... И бери что хочешь. Вора какого-нибудь тряпка твоя не остановит. — Фёдор продолжал смотреть на дочь, словно ожидая от неё решения проблемы.

Зиночка тяжело и протяжно вздохнула. В кухню вошла Ольга.

— Ну чего вы к ребёнку пристали? Она и так переживает, вы тут ещё...

— Так! — Фёдор поднял руку, оборвав невестку на полуслове. — Спокойно, мы сами разберёмся, без адвокатов.

Ольга покачала головой и ушла обратно. Егор всё это время молчал, глядя то на Фёдора, то на племянницу и пытаясь понять, куда клонит брат.

— Ну так что?  Не знаешь? А я вот что думаю: мы тебя на ночь сюда посадим и всё. А, дядя Егор? — отец посмотрел на брата. — А то как стёкла бить, так это мы можем, а как потом исправлять, так сразу «я не знаю». Вот я и думаю, мы тебя прямо на подоконник посадим спиной к окну, ты и сиди тут всю ночь. И дырку закроешь, чтоб холод не шёл, и сторожить заодно будешь, чтоб никто не залез. По-моему, нормально получится. Так ведь? — снова обратился Фёдор к Егору.

Тот неопределённо повёл плечами.

Зиночка, не ожидавшая ничего подобного, вдруг отчётливо представила себе эту картину: она, одна-одинёшенька, ночью, в полной темноте, сидит на подоконнике у разбитого окна спиной к улице, а все в это время спят, и ей стало не по себе.

— Пап, я же замёрзну, — девочка жалобно посмотрела на отца.

— Так мы на тебя пальто оденем, не бойся. И шапку дадим.

— А если я усну, я же упаду.

— А ты не спи. Ты же сторожить будешь, а сторожам спать не полагается. Вечерком вздремнёшь немного и всё.

— А если... а если... — пробормотала Зиночка, вдруг представив, что сзади и вправду подкрадётся вор. Что она будет тогда делать? Или какая-нибудь собака прибежит? Она же запросто укусить её может. — Па-ап, — тоненьким голоском протянула она, — а если собака или...

— Ладно, — видя полную растерянность и испуг дочери, сжалился отец и задумчиво потёр подбородок, — можно ещё один вариант попробовать...

В Зиночкиных глазах зажглась лёгкая надежда.

— Стекло у деда Семёна должно быть, — продолжал Фёдор, — только вот сходить к нему надо да уговорить, чтоб он его сегодня вставил. Сама же понимаешь — праздник, кто работать захочет. Так что, если сходишь, уговоришь его, ну и спи тогда в кровати, как все нормальные люди. Согласна?

Зиночка быстро закивала:

— Согласна, согласна! Я прямо сейчас к нему сбегаю! — И она быстро выскочила в коридор, где стала одеваться.

— Помнишь, где он живёт? — вышел следом отец.

— Помню, помню!

— Вы куда это ребёнка отправляете? Фёдор?! — выглянула из большой комнаты встревоженная Анна. — Куда Зина собирается?

— Мамочка, я к деду Семёну сейчас быстренько сбегаю и всё! — Зиночка уже обувала сапожки.

— Зачем это? — не поняла мать. — После обеда все вместе и сходили бы.

— Так! — Фёдор снова поднял ладонь. — Женщины, занимайтесь своим делом, готовьте обед, а мы тут без вас как-нибудь решим, чего да как...

— Выдумают вечно... — недовольно проворчала вышедшая следом за невесткой Ольга. — Если надо, так пускай хоть поест сперва, тогда и идёт.

— Ничего с ней не сделается. — Фёдор посмотрел на дочь, которая уже успела одеться: — Ну так где дед Семён живёт?

Зиночка махнула рукой в сторону:

— Туда, дальше.

— Не заблудишься?

— Нет, у него там берёза во дворе высокая растёт.

— Ну вот... — Отец поправил Зиночке шапку, застегнул у пальтишка верхнюю пуговицу. — Давай, топай. — И не одеваясь вышел на улицу проводить дочь.

Дед Семён и вправду жил недалеко, каких-то двести метров дальше по этой же улице. Зиночка, выйдя на дорогу, быстро зашагала в ту сторону, думая только о том, чтобы он был дома и согласился вставить стекло. Перспектива провести ночь у разбитого окна, да ещё и спиной к улице, нешуточно её пугала.

Погода стала налаживаться: серые лохматые тучи сменились белыми облаками, и между ними уже проглядывало весеннее солнышко. Впрочем, его лучи не успели ещё высушить жирную чернозёмную грязь, и та громко чавкала под Зиночкиными сапогами. Пройдя полпути, девочка остановилась и, с силой вдавив сапог в грязную жижу, потянула обратно. Сначала грязь не хотела отпускать Зиночкину ногу, но потом громко сказала: «Чвак!» и отдала сапог. Зиночка засмеялась. Проделав то же самое ещё дважды, она зашагала дальше к деду Семёну. Мимо большой, разлившейся на полдороги, лужи Зиночка тоже не смогла пройти равнодушно. Она зашла в неё и медленно пробрела всю от начала до конца, разгоняя в стороны волны и наблюдая, как колышутся на них соломинки и прочий травяной мусор.

Когда Зиночка подошла к дому с большой старой и корявой берёзой, росшей у самой калитки, из будки выскочил и загавкал дедов пёс — небольшая лохматая дворняга. Девочка, не решаясь зайти во двор, остановилась. Через некоторое время из‑за стайки вышел сам дед Семён. В валенках с галошами, в фуфайке и зимней шапке, сдвинутой на затылок, он, щуря глаза, не спеша подошёл к ограде. Увидев ребёнка, цыкнул на пса:

— Цыть ты! Чего надрываешься, не видишь, дитё стоит? — Потом посмотрел на Зиночку и спросил, не узнав внучку: — Тебе чего?

— Здравствуйте, деда Семён, это я — Зиночка! — назвалась девочка.

Дед присмотрелся:

— А и правда! Не признал тебя сразу-то, подросла. В гости приехали, выходит? — Он открыл калитку, впуская девочку. — Ну входи, входи... А ты пошто одна-то? Где мать с отцом?

Зиночка, покосившись на собаку, вошла.

— Не боись, он сейчас уж не будет ругаться, — успокоил её старик. — Он на маленьких вообще-то не лает, это сегодня чего-то... Скучно, наверное, стало.

У дома дед опустился на завалинку:

— Ну так ты пошто одна по гостям ходишь? Где родителей-то потеряла?

— Папа с мамой у дяди Егора, мы к ним сначала пришли.

— А-а... — протянул дед Семён. — А ты, выходит, дедушку попроведать прибежала?

Чуть замявшись, Зиночка ответила:

— Ну... да... — А потом добавила: — Там, правда, ещё надо... — и замолчала, не зная, как лучше сказать про стекло.

— Чего надо?

— Ну... там это... — она легонько махнула рукой в сторону, — стекло...

— Какое стекло? — не понял старик. — Чего с ним?

— Стекло в окошке разбилось.

— Стекло разбилось? — дед Семён удивлённо поднял густые брови. — Как это?

— Ну... разбилось оно и всё. Дедушка, вы можете пойти новое поставить?

— Гм... — Дед Семён снял шапку, провёл рукой по белым жидким волосам и, усмехнувшись в седую бороду, посмотрел на внучку. — А с чего это у вас там стёкла бьются, а? Или разбил кто-то?

Зиночка ковырнула носком сапога грязь, шмыгнула носом и переступила с ноги на ногу:

— Да нет, оно... само...

— Как это само? У меня вот стёкла сами по себе не бьются, да и вообще — не видал я что-то такого.

— Ну... — девочка облизнула губы и почесала нос, на деда она старалась не смотреть, — само оно... Разбилось и всё, а сейчас холодно и ночью мороз будет, — повторила она слова отца.

— Так, а пошто тебя-то ко мне отправили, пошто дядя Егор сам не пришёл, а? Дом-то его, не ваш.

Зиночка тяжело вздохнула и пожала плечиками.

— Н-да уж... — дед Семён поднялся и, снова усмехнувшись, посмотрел на девочку сверху-вниз. — Прямо и не знаю, что делать. Так-то ведь праздник сегодня, отдыхать положено, а не работать. Нет, не пойду я никуда, однако. Так и передай дяде Егору, пусть с пустым окном сегодня ночуют, а завтра погляжу, как настроение будет, — может, приду, а может, и нет.

Зиночка почему-то до этого была абсолютно уверена, что дед Семён сразу же согласится пойти вставить новое стекло, поэтому после таких его слов она растерянно посмотрела на него:

— Так... там же холодно будет. Нам же ночевать надо, а ночью мороз или воры залезут...

— Да ну, какие сейчас воры... — дед Семён махнул рукой. — Вас же там много, кто к вам полезет.

— А мороз?

— Да ну, мороз... Не зима ведь, май на дворе. Печку перед сном получше протопите, да и ладно.

Зиночка вконец растерялась и стояла, хлопая ресницами и не зная, какие ещё доводы привести, чтобы дед согласился. Старик между тем оскрёб палочкой с галош налипшую на них грязь.

— А я вот не пойму, ты-то чего так переживаешь? Пусть дядя Егор и думает, чего делать. А то — ишь! — ребёнка отправили... Умники... Иди домой, пусть у них голова и болит. Давай беги...

Зиночка подняла на деда глаза, полные слёз, и чуть слышно произнесла трясущимися губками:

— Это я его разбила. — Она всхлипнула, и по её щеке быстро скатилась слезинка.

— Ах вот оно что... — дед Семён покачал головой. — Так, а пошто сразу не сказала?

Девочка снова всхлипнула и опустила голову:

— Пожалуйста, дедушка Семён, сделайте нам новое стекло, а то меня на ночь на подоконник посадят, а я не хочу. Вдруг ночью воры придут и меня схватят, или собака прибежит, — и Зиночка, закрыв лицо руками, вдруг заплакала навзрыд, а её плечики затряслись.

— Ну-ну-ну, — нагнувшись, старик привлёк внучку к себе и легонько погладил по спине, — чего ты... Не надо хныкать, не надо. Сделаю я вам стекло, раз такое дело, сделаю.

— Правда? — внучка подняла на деда заплаканное личико.

— Ну говорю же, сделаю, значит, сделаю. Пообедать вот только сперва надо, и приду. Вы-то обедали уже?

Зиночка отрицательно помотала головой:

— Нет ещё. — Она снова судорожно всхлипнула и вытерла ладошкой мокрые глаза.

— Так ты голодная, небось?

— Не знаю, — Зиночка пожала плечами.

— А кто знает? Ты есть хочешь?

Зиночка, задумавшись на мгновение, кивнула:

— Хочу.

— Ладно, — кивнул старик, — пошли в избу, поедим сейчас с тобой и пойдём вместе. Заходи. — Он открыл дверь в дом и посторонился, пропуская девочку вперёд.

Дом у деда Семёна был совсем маленький: прихожая, она же и кухонька, да небольшая комнатушка, разделённые друг от друга дощатой перегородкой. Посреди стояла белёная печь, на полу пара самотканых половиков, а у низкого окна стол, укрытый клеёнкой. В избе было натоплено, пахло жареной картошкой, отчего Зиночка вдруг сразу почувствовала, что действительно проголодалась.

— Я и сам обедать уже собирался, и чай у меня заварен, и картошка пожарена, да вот в огород вышел, а тут и ты пришла. —  Старик снял валенки и разделся. — Так что мы с тобой сейчас по-быстрому... Разболокайся[1], проходи. Любишь картошку жареную?

— Угу, — кивнула та, скидывая пальтишко, — люблю. Особенно когда с поджаркой.

— Ну вот, у меня как раз с поджаркой вышло. Да на сале, с лучком зелёным... Вкуснотища! Садись, вон, к столу, у окошка.

Зиночка села, а дед Семён принялся собирать на стол. За обедом старик расспрашивал внучку о том, как она живёт, та охотно отвечала, беззаботно болтая под столом ногами. Когда картошка была съедена и пили чай, старик, улыбнувшись, глянул на девочку:

— Ну а всё-таки, как ты окно-то разбила, а? Чем оно тебе не угодило?

Зиночка за разговорами почти что забыла о неприятности, случившейся два часа назад, но сейчас от дедова вопроса она снова нахмурилась и опустила голову.

Дед Семён откусил пряник и отхлебнул из эмалированной кружки чаю. Внучка отодвинула свою кружку и печально вздохнула.

— Чего чай-то отставила? Не хочешь говорить — не надо, я ж не неволю. — Старик выдвинул верхний ящик стола и достал несколько карамелек. — На‑ка вот, держи. Забыл про них совсем. И чай давай допивай.

После обеда дед Семён завернул в тряпку и перевязал бечевой небольшой кусок стекла, взял деревянный плотницкий ящик-разноску с нужным инструментом, и они с внучкой отправились к дому Егора. Зиночка шла рядом со стариком, одной рукой держась за ящик с инструментом, и время от времени искоса поглядывала на деда. Хоть тот и пообещал вставить стекло в разбитое ею окно, она всё же немного волновалась, как бы он не передумал.

В доме Егора их принялись было усаживать за стол обедать, но они сказались сытыми и от угощения отказались. Старик без лишних разговоров принялся за дело, и минут через пятнадцать работа была окончена. Зиночка всё это время была неподалёку и наблюдала, как дед снимает мерки, как ловко режет стеклорезом стекло, как вставляет его в раму. А когда последний штапик оказался прибит, она облегчённо вздохнула, и у неё окончательно отлегло от сердца.

Сразу же протопили печь, чтоб согреть успевший подостыть дом. Потом Егор с Фёдором, начавшие в обед отмечать Первомай, всё же уговорили отца сесть с ними за стол. А часа через полтора все засобирались в гости к Наталье, однако дед Семён отказался и ушёл к себе. Ивана как провинившегося снова оставили дома, на этот раз одного, а Зиночка пошла со взрослыми.

Домой вернулись поздно, уже затемно, и сразу стали укладываться спать. Гостям разложили диван в большой комнате. Изрядно захмелевший Фёдор быстро уснул, а Зиночка лежала, глядела в тёмное окно и думала о том, как же хорошо, что ей не надо сидеть всю ночь на подоконнике, и что спать она будет под одеялом в постели, возле мамы, где не страшны ни воры, ни собаки, ни мороз.

 

[1] Разболокаться — раздеваться.