Повесть

«Будь спок!»… Крылатый Серафим

Всем привет!

Я, Коля Зайкин, – лучший друг Димки Пуговкина.

Кто такой Пуговкин? Для тех, кто ещё не знает, поясняю, Димка – чудик, который живёт в Зюзино и учится в школе номер… Ага! Вот этого я вам не скажу, захотите познакомиться вживую – приезжайте и ищите.

Чем знаменит Димка Пуговкин? Всем! Он, как только научился ходить и говорить, не может остановиться, всё время что-то придумывает и придумывает, попадает в разные-преразные ситуации, а если этих ситуаций не хватает – сам их создаёт.

Наверное, в тот день, когда в нашем Зюзинском роддоме появился Димка Пуговкин, туда тайно проникли разработчики секретных нано технологий и, ради научного эксперимента, встроили в первого попавшегося малыша, которым оказался Димка, невидимый движок из серии вечных двигателей или моторчик, который завели сразу на всю жизнь вперёд.

Мой друг не просто фантазирует, а, всё, что придумывает, сразу внедряет в жизнь. Своими выдумками (я их называю фишками) он делает трудную детскую жизнь интересной и развесёлой. Сами понимаете, нельзя молчать, когда дружишь с таким чудиком. Поэтому я буду рассказывать о Димке разные истории, иногда шёпотом, чтобы взрослые не слышали, потому что они – неправильный народ, редко понимают, что требуется детской душе, только и переживают о правилах поведения и им никогда не нравится то, что обожаем мы, дети.

Поехали!

 

Рекордсмен из Зюзино

Кто знает, сколько школ в Москве? Правильно, не нужно лезть в Интернет, чтобы ответить, – больше двух тысяч двухсот. По номерам можно догадаться. Но это примерно. А точно? Думаю, точно даже разные умники из Министерства образования не скажут. Вся фишка в том, что в этот момент, пока я с вами общаюсь, в каком-нибудь районе ещё одна школа достраивается.

Представляете размеры Москвы – знак бесконечности в действии!

И в этом большущем городище с кучей музеев, домов и магазинов, фантастическими зеркально-стеклянными бизнес центрами; с запутанными улицами, с шумом и гамом, с гудящим метро – есть очень хорошее место – Зюзино, где живём-поживаем мы с Димкой.

Некоторые из нашего класса считают Зюзино обыкновенным, даже угрюмым, особенно зимой. Это у нас-то! Да ну, этих ленивцев. Из дома не выходят, в контакте зависают, и ноют, и ноют. То ли дело мы с Пуговкиным, никогда не скучаем: играем в хоккей, ходим на горки, строим снежные крепости и, вообще, много чем занимаемся. Когда зима кончается, мотаемся на Болотниковскую улицу, там есть специальная площадка для катания на скейтбордах, роликах, самокатах.

Летом в Зюзино всё распускается, цветёт, и можно опьянеть от медового запаха. Его вырабатывают липы. Их тут целые аллеи. Мне кажется, когда-то самые главные люди нашего района дышали, дышали этими ароматами, потом взяли и придумали нарисовать на зюзинском гербе… листочки, липовые. Креатив!

Многие, в основном приезжие, прямо умирают со смеха, как только слышат «Зюзино». «Название – ничто, люди – всё! – отвечает Димка, – даёшь продвинутое Зюзино!» – и, как может, прославляет наш район. Но вы не ищите о Пуговкине информацию в Википедии, – Димыч ещё не дорос до такой славы. Он же не Вадим Ермолаев, который учился в школе № 531 и придумал памятный знак «Героям Перекопа». Это не нагрудный значок, – гранитная стенка. На ней выбит рисунок: солдат в каске и красноармеец в будёновке, и надпись: «Герои Перекопа. 1920-1944». Когда я был маленьким, спросил у деда: «Почему две головы?». Дед стал очень строгим и ответил: «Это героическая история нашей Родины», – и всё, о «головах» ни слова. Подробности я узнал позже, когда начал учиться. Надеюсь, вы не двоечники – знаете о героях Перекопа. Вообще, мне нравятся разные памятники и скульптуры. На главном входе в конноспортивный комплекс «Битца» есть бронзовые мышастые кони от самого Зураба Церетели, а ещё в Зюзино… ой, что-то я разошёлся не в тему, так до самих историй никогда не доберусь.

Мы с Пуговкиным шестиклассники-ашники. Номер школы, как обещал, не называю. Я – обыкновенный скромный ученик, а вот Димка – знаменитость, но не потому, что носит домой сплошные пятёрки или лучше всех бегает в школе. Отличников у нас много, спортсменов и того больше, однако не всех их знают в лицо, а Димку узнают все! Мой друг – известный в школе весельчак и придумщик разных фишек, только знаменитым стал не из-за этого, а… приготовьтесь… Димка – рекордсмен по надуванию пузыря из жевательной резинки! Вот так. Лично мне это умение кажется ужасно смешным и старомодным, хотя другим нравится. Про Пуговкина даже в специальной книге рекордов Гиннеса хотели написать, точно! Друг иногда может приукрасить действительность, но тут он мне показывал реальную переписку, хотя всё равно «увековечить» его не успели, – в самой Америке нашёлся надуватель пузырей покруче нашего Димыча, вот его фамилию и вписали.

Естественно Димка обиделся и сказал мне:

– Смотри на него, Николя! Этот «чемпион» мне в дедушки годится. Понятно, что у него надувательный опыт о-го-го какой, их страна освоила жвачку миллион лет назад. У них надувание пузырей – историческая, а, может, культурная традиция, или всё вместе. К тому же этот дядька находится к книге Гиннеса ближе, чем я, точнее, совсем рядом. Блат. Однозначно.

Я хотел успокоить друга словами, что можно прославиться чем-то другим, например, паркуром или стать лучшим по подтягиванию на турнике, а ещё лучше выиграть олимпиаду по математике, но Димка не мог долго печалиться и через минуту жизнерадостно заявил:

– Нет уж! Олимпиадников в школе достаточно, подтягиваться каждый третий может, а вот дуть пузыри…

– Даже детсадовцы умеют, – вставил я. – И даже наши родители, если сильно захотят, вспомнят, как это делали.

– Что-о-о? – прямо как пузырь сердито раздулся Димка. – Детсадовцы? Разве они мастера, как я? У них же не пузыри, а – пшик какой-то, пук и всё, а у меня, а у меня…

– Произведение искусств, – опять вставил я.

Димкины светлые брови покраснели, вернее, покраснела кожа под бровями, но  выглядело, будто сами брови стесняются или злятся. Они у него, вообще, странные, всегда краснеют: и от злости, и от расстройства, и от радости, особенно от влюблённости. Не брови, а индикаторы настроения какие-то.

– Теперь я буду упорно тренироваться каждый день, чтобы передуть американского рекордсмена! – заявил друг.

Димка такой – сказал – сделал, стал чемпионом, пока только нашего района, в школе его так и прозвали «Зюзинский рекордсмен». И вот теперь, когда Пуговкин идёт по коридору, девчонки из пятых-шестых классов вдоль стеночек шушукаются, похихикивают, украдкой поглядывая на него, а некоторые заискивающе здороваются: «Приветик, Димочка!» и пробуют сфотографировать его. Но Димка отворачивается и не всем отвечает, только самым красивым. Он такой… строгий. А мальки (это мы между собой младших школьников так называем) бегут за ним везде длинным хвостом.

– Покажи, научи, – пищат, галдят они.

Димка цыкает на них и гордо так отвечает:

– Цыц, малявки. Ага, сейчас, научу! Нашли простака, буду я с вами секретом мастерства делиться!

– Ну, покажи, покажи, покажи, – лезут настырные перваши на Димку.

Наглые детишки пошли, я вам скажу. Мы в младших классах были скромнее, – боялись и уважали старшиков, а эти… уф! Прилипалы.

– Ладно, – наконец-то сдаётся Пуговкин и лениво так достаёт из кармана приличный кусок жвачки, завёрнутый в блестящую обёртку от конфеты. Это жвачка у Димки секретная, специально-надувательная. «В ней секрет моего мастерства», – как-то поделился он со мной тайной. Но даже я, лучший его друг, не знаю, какие именно жвачки соединены и смешанны между собой в этом большом куске.

Димка заталкивает в рот жевательный кусман и начинает с усердием разжёвывать.  Жуёт и жуёт, жуёт и жуёт, а потом вытягивает губы трубочкой и изо рта появляется белый шарик. Сначала он малюсенький, но постепенно становится больше и больше…

Вокруг нас скапливается народ. Даже старшеклассники останавливаются поглазеть на чудо. А Димка, правда, чудит по-настоящему, потому что шар раздувается, раздувается, уже не видно Димкиного носа и это не предел. Все затаили дыхание. И мне не в первый раз кажется, – чем больше пузырь, тем худее и тоньше Димыч, будто весь воздух из него перекачался в «произведение искусств».

– Красава! – слышится чей-то изумлённый шёпот. А у Пуговкина уже глаза спрятались за пузырём. Ещё немного и шар раздуется до размеров его головы и вдруг звенит звонок. Пух! – лопается пузырь, – белые ошмётки залепляют всё Димкино лицо. Только губы и глаза свободные.

– Эх, – с досадой выдыхает он, быстро и тщательно соскребывая ошмётки с лица, – не успел ещё больше раздуть.

Но собравшиеся школьники довольны и этим.

– Молодец! – хлопает Димку по плечу парень из одиннадцатого класса. – Крут, ты, парниша. С такими лёгкими плаванием заниматься надо.

Все восхищённо гудят. Каждый  торопиться пожать руку знаменитости, потом, восхищённо обсуждая Димкино умение, разбегаются по классам.

Вот что значит секрет мастерства – слава и почёт, но для меня надувание пузырей всё равно – смехота. Хотя… для прославления Зюзино и это хорошо.

Наши, не то, что ваши

Есть в «новой» Москве зазнайки, уверенные в том, что если ты зюзинец, то отсталый как йети, а сами-то! сами приезжают тренироваться или отдыхать на наш конноспортивный комплекс «Битца», который похож на отдельный городок. Его построили, между прочим, к Московской олимпиаде, проходившей в 1980 году. Но это дедушкина тема, он до сих пор под впечатлением от воздушного медведя, улетевшего в небо. Я же хочу заявить – у нас в Зюзино всё путём! Школы соревнуются по разным видам спорта. Мальчишки записываются в хоккейные клубы, чтобы стать круче Овечкина. В парке «Зюзино» стоят уличные турники. По аллейкам постоянно люди бегают, даже мои бабушка с дедушкой занимаются скандинавской ходьбой при помощи палок, напоминающие лыжные. Смешно, конечно, смотреть на них, зато полезно для здоровья. А футбол? В том же парке – футбольная коробка и каждый третий зюзинец – болельщик ЦСКА, хотя Димка считает, что каждый второй зюзинец – Спартаковец. Всем так говорит, кроме меня, потому что мы между собой футбол не обсуждаем. У нас на эту тему запрет после одного случая, о котором я сейчас и расскажу.

Мы, Зайкины и Пуговкины, дружим семьями. Особенно неразлучны я и Димка. Нас по дружбе можно на первое место поставить, – с самого садика не разлей вода. Наши папы по дружбе на втором месте, хотя дядя Гоша, и мой отец, дядя Стёпа, тоже приятели те ещё! Третье место у мам. Они тоже общаются, но в основном, по телефону. «Пусть дамы почирикают», – так всегда говорит дядя Гоша. А мы, мужчины, собираемся вместе у телевизора то у нас, то у Димки и болеем за наших. Наши это: теннисисты, биатлонисты, волейболисты, баскетболисты, хоккеисты и ещё много кто. А вот футболисты у Пуговкиных и у нас, Зайкиных, разные. Они за Спартак, а мы за ЦСКА. О том, что Пуговкины спартаковцы мы с папой знаем давно и всегда жалеем их. Как можно болеть за команду, которая всегда проигрывает ЦСКА?

В один вечер наши папы отправили наших мам в театр. Сначала мамы сопротивлялись, – выяснилось, – моя любит Современник, а Пуговкина – театр Сатиры.

– Вот поэтому мы взяли билеты в Моссовет, – выкрутился Димкин папа, – чтобы никому не было обидно.

Мамы продолжали капризничать:

– Не желаем идти на спектакль без сильных половин.

Но дядя Гоша, а он хитрющий (думаю, Димка весь в него) сказал очень серьёзно:

– Мы сегодня со Степаном хотим уделить отцовское внимание сыновьям.

Мой папа в этот момент нахмурил брови над квадратными очками, изобразил строгость и поддержал дядю Гошу:

– Отцы мы, в конце-то концов, или нет?

– Пора вплотную заняться воспитанием мужества в характерах наших детей, – солидным голосом договорил Димкин папа.

Я, как только услышал эти слова, весь сжался внутри, потому что ничего не знал о воспитании мужества в домашних условиях. «Может, они заставят нас ползать под крова-тью, прыгать через стулья, отжиматься от пола и погружаться в ванну полную ледяной воды? А, не пойти ли с мамами в театр? Лучше там помучиться, чем под кроватью пыль собирать», – подумал с тоской и посмотрел на Димку, а он – ничего, сидит, улыбается. Оказывается, Димыч уже знал, куда клонят наши папы, а я – нет. Но всё по порядку.

Не успели мамы выйти за порог, как дядя Гоша засиял, засверкал, будто медаль из чистого золота. Вся его серьёзность и строгость улетучилась. У моего папы тоже глаза за очками радостно заблестели.

– Пацаны, дуйте за попкорном, – велел он нам с Димкой.

– Для такого важного мероприятия и сухарики пригодятся, – сказал дядя Гоша, потирая ладони.

Я удивился про себя: «Вырабатывать мужество попкорном? – И тут мне вспомнилось, – дедушка однажды рассказывал, как когда-то очень давно, непослушных мальчиков ставили голыми коленями на рассыпанный по полу горох. Жестокое наказание. Неужели наши папы?…»

– Будем давить коленями попкорн? – поинтересовался я.

Дядя Гоша посмотрел на меня, как на сумасшедшего, а отец, потрогав мне лоб, забеспокоился: – Сынок, с тобой всё в порядке?

– Колька шутит! – хлопнул меня по плечу Димка. – Мы всегда так хохмим, – объяснил он и, не давая вставить ни слова, потащил за рукав на улицу.

По дороге в магазин я, наконец-то, выяснил, что вырабатывать мужество нам будут… футболом. Сегодня играли две команды, вечные соперники: Спартак и ЦСКА. Оказывается, Димка с дядей Гошей специально билеты заранее в театр на это число купили, чтобы сплавить мам из дома. Потом договорились с моим папой, только меня предупредить не успели.

– А что, нельзя смотреть футбол при мамах? – не понял я. – В чём криминал? – вспомнил умную фразу из старого детективного фильма, какого именно не помню.

И тут Димка поделился страшной семейной тайной, которая иногда перерастала в семейную драму: их мама ненавидела Спартак. Она, вообще, ненавидела футбол. И особенно она ненавидела своих мужчин, когда они «болели». Позже я понял, почему и пожалел её. А на тот момент у меня вырвалось:

– Против Спартака? Молодец! Наши, не то, что ваши.

Димка только зыркнул недовольно, но промолчал.

До сих пор не могу понять, как мы, фанаты ЦСКА, решили пойти болеть за своих к Пуговкиным, фанатам Спартака?! Чем думали? Вернее, чем думал папа?  Я-то ничегошеньки не знал об их затее.

Но слушайте, что было дальше.

Принесли мы с Димкой всяких хрустящих вкусностей. А скоро уже и футбол начался. С самых первых минут игры дядя Гоша и Димка начали вскакивать с мест, бегать по комнате с воплями: «Бездари! Бездари! Им балет танцевать, а не мяч гонять… Потапов, бей! Э-эх, мазила… Бей! Что глаза потерял? Не видишь где ворота?! Бей!» – дядя Гоша и сын мельтешили перед нами, загораживая телевизор.

Димка дрыгал ногами, – лупил по воображаемому мячу, а его папа то приседал, то хватался за голову и всё время, то кричал, то что-то бормотал. Короче, мы с моим папой только их и слышали, только их и видели.

– Потапов бьёт по мячу! Гол! – сумел-таки перекричать комментатор Пуговкиных.

– Го-о-о-л!!! – подхватили бешено Пуговкины и как бросились обниматься.

Мы с папой от волнения ещё громче зашуршали пакетиками с сухарями и ещё  быстрее заработали челюстями: «Хрум-хрум, хрум-хрум».

– Нет, штанга, – поправился комментатор. – Мяч в центре поля… Чалов ведёт… передача… снова Чалов… ЦСКА атакует, – мы с папой вскочили со своих мест, и тут отец дико заорал: – Хо-о-о-л!!! – изо рта у него посыпались непрожёванные сухарики.

– Гол! – не сдержавшись, взвизгнул я, потому что точно увидел, как мяч вкатился в ворота Спартака. – Гол, – повторил тише и победно посмотрел на Димку и дядю Гошу. А они сразу сникли: перестали скакать и прыгать. Сели прямо на пол перед телевизором и начали за обе щёки закладывать попкорн.

Не долго отдыхали Пуговкины. Вскоре опять взялись носиться взад-вперёд, заламывать руки и ругать «своих». Димка зачем-то поймал кота Тишку и принялся нервно его гладить. Кот гладиться не хотел: извивался и пронзительно мяукал. Димка, не обращая внимания на Тишкины попытки вырваться, гладил и гладил, прижав крепко к груди. А дядя Гоша, носился по комнате, тряс кулаками и грозился позвонить главному тренеру Спартака. Старший Пуговкин обещал поставить вопрос ребром о разгоне всех футболистов.

– Сонные тетери! – кричал он. – Всех разогнать! Спящие красавцы, а не футболисты. Где ваша скорость? Где натиск? – и тут случилось невероятное… видимо, угрозы дяди Гоши о разгоне команды долетели до ушей спартаковцев. Они прислушались к советам грозного фаната, – усилили натиск, увеличили скорость, и мяч влепился в наши ворота.

Папа застонал от горя. У него даже стёкла очков запотели от великого расстройства. А мне захотелось плакать, – сидел, кусал губы. И тут отец строго приказал:

– Не смей реветь, сын. Мужайся! Бери пример с меня, – и плотно сжал губы. – Тем более, счёт один – один.

«Не знал, что так тяжело вырабатывается мужество футболом, – подумал я с го-речью». Пока мы с папой мужались, Пуговкины обнимались, плясали, Димка то и дело с насмешкой поглядывал на меня, и только язык не показывал.

– Веселитесь, веселитесь, будет и на нашем поле праздник, – тихо проворчал мой отец, и был прав.

Пока Пуговкины радовались, а мы огорчались, счёт стал два – один в нашу пользу. Тут и игра окончилась. Наши победили! Я, крикнув «Ура!», подпрыгнул на месте, потом подскочил к Димке и отнял у него Тишку, принялся с ним танцевать. Кот моей радости не разделил, он же был Пуговкиным, – покарябал мне руку и, распушив хвост, ускакал из комнаты.

Димка сел на диван, надувшись, как туча. Его глаза наполнились слезами, а светлые брови покраснели. Димкин папа тоже выглядел неважнецки. Его светлые брови тоже покраснели, но дядя Гоша сумел взять себя в руки. Он потрепал Димку по волосам и произнес твёрдым голосом:

– Будь мужественным, сын. Умей принимать поражение.

Прощались Пуговкины с нами натянуто, но достойно. Димка, продолжая дуться, нехотя подал мне руку, через силу, но всё-таки подал. Молодец! А дядя Гоша, наоборот, слишком сильно изображал радушие, суетился,  даже чай пить предлагал, хотя видно было – расстроен. Тоже молодец! «Вот это мужество!» – восхитился я напоследок Пуговки-ными.

Когда мы шли с папой домой, я всё гадал: «Сумел бы подать руку Димке, если бы ЦСКА продули? И как бы повёл себя мой папа?» Но узнать это вряд ли удастся. Мы с отцом в тот день твёрдо решили, что болеть за свою футбольную команду будем дома.

Длинный рассказ о короткой любви

Я тут начал как-то думать, сколько в Москве школьников моего возраста, страдающих от безответной любви. Если взять только наш класс, в котором из десяти мальчиков – у троих безответка, получилось высчитать тридцать процентов. Если в среднем в каждом шестом классе такая же история, то получается – по коридорам нашей школы ходят как зомби тридцать процентов двенадцатилетних страдальцев. Плюс остальные школы Зюзино. Не говоря уже обо всей Москве. Это же – о-го-го. Да… безрадостная картина.

Мучиться такими мыслями я начал не просто так, – из-за Димки. Он взял и… втюрился! Влюбился в новенькую девчонку со странным именем Доня Дариновски. Прямо голову потерял и даже тренировки по надуванию пузырей забросил. Совсем пропал друг.

Я, честно говоря, его не понял: что хорошего нашёл в этой Доньке? Одни глаза совьи на лице, – не глаза, а глазища! Как вытаращится на тебя, сразу мурашки по коже бегут. Я поэтому даже смотреть на неё боюсь. И не смотрю, если только иногда и краем глаза.

Донька – отличница и воображала. Вечно нос задирает и губы выпячивает. Фу, смотреть тошно. А Пуговкин, как уставится на неё, весь урок так и пялится, будто ненормальный. Брови у Димки сразу становятся красные-красные, а лицо – глупое-преглупое, это у него-то, у знаменитости. Фу, даже говорить об этом неприятно.

Я один раз не вытерпел. Набрался храбрости и сказал Димке:

– Ты что, друг, не видел в кого влюблялся? Одни глаза… смотреть страшно – мурашки по коже.

Димка удивился:

– И у тебя мурашки? – а потом с подозрением спросил: – А может, ты, Колька, тоже того-самого, втюрился, а?

Я сразу успокоил друга.

– Больно надо. Даже не смотрю в её сторону. – Хотел добавить: «Только иногда и краем глаза», но промолчал, – вдруг бы Димка всё неправильно понял.

Неделю Пуговкин мучился. Пробовал по-всякому привлечь к себе Донькино внимание: то падал на ровном месте, но обязательно ей под ноги; то паука ловил и на неё сажал. А один раз в портфель лягушку подложил, которую в парке «Зюзино» поймал. Жирненькая такая. Наверное, к спячке готовилась.  

Донька сразу не поняла, что у неё там, в портфеле шевелится, а когда, продолжая не понимать, вытащила скользкую бородавчатую лягушку, – завопила длинно, высоко, как оперная певица. Нет, наверное, даже лучше, потому что оперные певицы с маленьким хитреньким микрофончиком вопят, а Доня без него кричала, но так громко, что на всю школу слышно было.

Наконец, Димка решил продемонстрировать коронный номер, надувание пузыря, но то ли секретная жвачка изработалась и потеряла повышенную надуваемость или просто Димка истратил мастерство, – пузырь получился хиленький. Коронный номер не удался. Только друг мой, Пуговкин, не сдался. Он всегда был упрямым.

– Я знаю, как покорить сердце красавицы, – признался мне после уроков. Вот так красиво по-книжному и сказал: «Покорить сердце красавицы». Я поразился: что делает любовь! Раньше Димка так фигуристо не выражался, а тут на тебе – запел.

– Ты ещё ей серенаду посвяти, покоритель сердец, – пошутил я. – И вообще, что в ней красивого нашёл? Одни глаза – смотреть в них страшно, сразу нт…

– Знаю, знаю, – перебил меня Димка. – Мурашки по коже. Ты уже миллион раз об этом говорил. А я вот что грандиозное придумал… – и поделился планом покорения сердца красавиц, который мне совсем не понравился.

Димка решил выставить себя умником, а меня глупцом. Я психанул. Заявил:

– Не такой я дурачок, чтобы из себя дурачка изображать.

На что Димка ответил:

– Придётся, друг, ради друга.

На это я ничего ответить не смог.

– Донька – отличница из отличниц, – сказал Димка.

– Спасибо за новость, – съязвил я.

– Ты слушай, друг, не перебивай, – разозлился Пуговкин.

Я тоже разозлился. «Ну, – подумал, – теперь, Димыч, слова из меня не вытащишь. Из-за какой-то глазастой Доньки другу рот затыкаешь», – и «воды в рот набрал», вернее сразу три жвачки затолкал, чтобы мне Пуговкину отвечать если и захотелось, то не моглось.

– Донька отличница. Умная, – начал рассуждать Димка. – Значит, мне надо стать в сто раз её умнее, чтобы покорить неприступное сердце. Стать слишком умным за один день очень тяжело, особенно одному. Нужна помощь, поддержка настоящего друга. – В этот момент Димка с уважением глянул на меня, и половина моей злости на него улетучилась. – Ты будешь изображать глупенького, задавать разные дурацкие вопросы, а я умно на них отвечать. – Я чуть жвачкой не подавился, услышав Димкины слова. Злость на него снова окрепла, – даже захотелось дать по макушке, чтобы не делал из меня глупца. А он, не замечая, моего состояния, делился планом дальше: – На фоне тебя, глупца, я буду в сто раз умнее выглядеть, а ещё ты мне должен помочь из разных книг много умных слов выучить. Ну, как? – Вопросительно вытаращился Димка, ожидая похвалы. А я не выронил ни слова, хотя ответить мне, знаете, как хотелось и даже немного тумаков надавать за то, что он меня глупцом решил выставить. Но я героически МОЛЧАЛ, потому что «слушал, не перебивая», как попросил сам Димка. Усиленно делал вид, что воды в рот набрал. Даже жевать перестал. 

– Ты чего, воды в рот набрал? – догадался он.

И тут я не выдержал, – вытащил жвачку и как напомнил ему кто из нас глупенький, а кто умник.

– Ты забыл, Димка, у кого домашку списываешь? – закричал на всю школу. – А контрольные работы? А с географиименя сколько раз выгоняли за то, что подсказывал тебе, а ещё… – я много чего напомнил Пуговкину, а он только кивал и виновато вставлял:

– Да, ладно, тебе, Колька. Помню я. Брось, дружище… – больше ничего сказать не мог, потому что я был крепким хорошистом, а он – слабеньким троечником. Ладно, хоть пузыри дуть умел, из-за чего и прославился, а так бы, вообще, никудышным человеком был.

Я долго рассказывал Димычу, какой у него под боком распрекрасный друг, а Пуговкин, изображая великое раскаяние, слушал. Вдруг хитро прищурился (вылитый дядя Гоша) и произнёс:

– Не дай бог тебе, Колька, втюриться… эх!

Меня сразу будто выключили. Говорить расхотелось. Я вздохнул и…  сдался. «Друг познаётся в беде», – мысленно успокоил себя. То, что Димка в беде, не сомневался.

Первую половину выходного дня мы с Димкой учили целую кучу умных слов

.. Выбирали наобум из орфографического словаря и старались запомнить, но в памяти отложились только четыре редких слова: паноптикум, пандемия, папильотка, эбонит.

– Хорошо бы было узнать, что означают эти слова, например, папильотка. Зубрим как-то бестолково. Давай в толковом словаре посмотрим, – предложил я Димке.

– Интернет отключен, толкового словаря нет и бестолкового словаря тоже, – совсем не смешно сострил он. – И к тому же, друг, у нас нет времени на такие пустяки. Главное, чтобы эти слова просто знать и вставлять везде. Их значение никого в классе не заинтересует.

– А если всё-таки спросят?

– Постесняются, – заверил Димка. – Будь спок, Николя. Кому захочется показать, что он глупее нас? И запомни, чем сложнее слово, тем тяжелее его повторить остальным. Чем непонятнее слово, тем умнее буду выглядеть я, – уверил Димка и добавил, скорчив умную мину: – Эбонит.

– Что болит? – не понял я.

– Ничего не болит, просто э-бо-нит, – повторил по слогам.

– А-а-а, – протянул я догадливо, – просто эбонит. Так бы сразу и сказал, – и мы грохнули от смеха.

После перерыва на обед, вторую половину дня пытались запомнить разные выдержки из научных журналов и книг.

– Почему не из Интернета? – спросил его я.

– Интернет отключен, – напомнил он, – и всё равно там врунов много, а старые журналы – железобетонная правда.

Я удивился логике друга и новому слову в его лексиконе. Начал с выражением  читать.

– Мне-то, зачем всё это? – вскоре устав от мелких букв, потряс перед ним старым запыленным журналом «Эврика».

– А-а-апчхи, а как ты будешь глупые вопросы задавать? – чихая на всю комнату, возмутился Пуговкин. – Как ты, например, спросишь: «А скажи как мне друг, Димка, откуда кратеры на Луне?» – тебе же самостоятельно такой вопрос в голову не придёт?

– Не придёт, – согласился я. – А откуда кратеры на Луне?

– Ответ там, – кивнул Димка на журнал, – читай вслух и с выражением… а-апчхи!

В понедельник Димка Пуговкин, вместо потёртых джинсов и вислого свитера, пришёл в школу в строгом пиджаке, застёгнутом на все пуговицы. На шее красовалась бабочка.

– Здорово, паноптикумы, – деловито поздоровался с мальчишками. – Хэлло, папильотки, – помахал остолбеневшим девчонкам и важно прошагал на своё место. Все, в том числе я и Донька, смотрели на Пуговкина, разинув рты. А он, держа спину прямо, чинно уселся за парту рядом со мной. Брови его краснели от избытка ума.

– Зацени прикид, – шепнул.

– Э, ну…

– Смотрит? – скосив губы на бок и гипнотизируя взглядом доску, тихо поинтересовался.

– С-с-смотрит, – отчего-то начал заикаться я. – А ты ч-ч-чего это, как индюк на парад вырядился?

– Теперь всегда так будет, – процедил Димка, не поворачивая голову в мою сторону и продолжая безотрывно глазеть на доску. – Задавай вопросы, пока звонок не прозвенел.

Я, если честно, как увидел Димку, похожего на профессора-индюка, сразу всё, что заранее заготовил, позабыл, – так смеяться захотелось.

– Погоди, сейчас вспомню что-нибудь, кхы-кхы-кхы.

– Ну, же, не тяни, – поторопил меня Пуговкин, начиная нервничать.

– Сейчас, сейчас, – тут же заторопился я, напрягая память. – Ага, вспомнил, – шепнул ему тихо. Скорчил глупую физиономию и громко, на весь класс, спросил: – А скажи-ка ты мне, друг Пуговкин, неотвратим ли гибельный дефицит пресной воды на земле? – Это я вспомнил заголовок статьи из журнала «Эврика», больше, к сожалению, ничего умного в голову не пришло.

Димка как-то неестественно, со скрипом (так показалось мне) развернулся всем туловищем в мою сторону, – на его лице было написано: «УБЬЮ!». Меня как током шибануло, – я вдруг вспомнил, что когда читал саму статью, Димка болтал по мобильному с Алёнкой из параллельного класса. Я-то в тот момент думал, – он слушает, а теперь, увидев его лицо, понял, – ничего-то он не слушал!

– Наша планета больше, чем наполовину, состоит из воды, – вдруг ответила за него Доня. Ответила чётко и правильно, как хорошо выученный урок. – Только не вся вода годится для питья, так как солёная, но эта проблема решается на мировом уровне. Есть разные научные подходы… – добавила она.

Я чуть с места не упал от удивления. Донька отвечала словами из той статьи, которую Димка, лопух, вчера прослушал. Но Пуговкин быстро взял себя в руки. Он, сделав очень умное лицо, кивал в ответ и даже приговаривал:

– Согласен, согласен, – а сам в это время под партой давил со злостью каблуком носок моего ботинка. Я же давился от смеха. Мне так и хотелось к Димкиному «согласен, согласен» добавить «коллега».

– Может, Николай, ты меня ещё о чём-то спросить хочешь? – резко сменил тему Пуговкин.

– Да, да, – закивал я с готовностью, потому что вспомнил то, что знал Димка: – Откуда кратеры на Луне? 

– Плёвый вопрос, дружище, – обрадовался он и небрежно хлопнул меня по плечу. Потом расслаблено откинулся на спинку стула, расстегнул пуговицы на пиджаке, приготовился отвечать, но не успел, – прозвенел звонок.

В класс вошла учительница.

На перемене Доня Дариновски сама подошла к нам с Димкой. У Пуговкина от радости брови ещё сильнее покраснели. Он начал во все глаза пялился на Доню, а она почему-то уставилась на меня, и вдруг предложила:

– Коля, хочешь, расскажу после уроков о решении проблемы дефицита воды?

Я только мельком глянул в её глазища, – сразу же по спине поскакали мурашки. Я и сам знал, как решается водная проблема, – читал вчера до хрипоты, и уже приготовился сказать: «Пуговкину расскажи, ему полезно будет знать», но вместо этого неожиданно для себя выпалил: «Хочу!»

– Хорошо, тогда домой идём вместе, – спокойно произнесла Доня и села на своё место.

Димка резанул меня злобным взглядом. Встал, ничего не сказав. Пересел на свободное место. Он обиделся. А я расстроился.

После уроков Димка, даже не взглянув в мою сторону, умчался как метеор, а я очень долго не выходил из школы, – тянул время. Мне совсем не хотелось тащиться домой с Доней. Как только представлял её, глазастую, и свои неприятные мурашки, сразу тошно становилось.

Убитый горем приплёлся домой. Упал на диван. Почему-то лёжа на диване всегда легче переживается. Иногда подходил к домашнему телефону, тоскливо смотрел на него, – ждал, – вдруг Димка позвонит? Не выпускал из рук мобильный, даже ужинать с ним сел. Пожалел, что мы с Димкой принципиально отказывались регистрироваться в контакте. Сейчас бы любая связь пригодилась.

То, что так глупо поссорился с лучшим другом, для меня казалось большим несчастьем. От горя придумал вот что: «Папильотка, эбонит – у меня душа болит. Паноптикум, пандемия, – на девчонок аллергия». Получилось складно, решил продолжить сочинять. «Напишу трагическую поэму, – подумал со скорбью, – как из-за сердца умной красавицы, разрушилась крепкая мужская дружба».

Сел за стол, сосредоточился и начал поэтически думать: нагонять в голову рифмы, но кроме уже сочинённой строчки «Папильотка, эбонит – у меня душа болит», поэма не продвигалась. Плюнув на сочинительство, и, чтобы как-то отвлечься от мрачных мыслей, начал допытываться у отца:

– Папа, что означает папильотка?

– Спроси у мамы, она должна знать.

– А ты почему не знаешь?

– Потому что это какое-то женское слово. Не чувствуешь? – удивился он и сразу же отмахнулся от меня. – Иди, иди к маме, не мешай.

– Мама, что такое папильотка?

– Что такое пилотка? – не расслышав, переспросила она.

– Папильотка, – выкрикнул я, начиная сердиться на родителей.

Мама даже лоб наморщить не успела, как бабушка из кухни громко ответила:

– Это скатанная тряпочка или бумажка, на которую накручивают прядь волос, – завивают. Папильотки раньше, вместо бигуди использовали.

Я, забежав на кухню, слушал и улыбался. Стало весело. Сразу вспомнил, как Димка крикнул девчонкам: «Хэлло, папильотки». «Как будто знал, – подумал я, – смешно получилось. Интересно, а что тогда означает паноптикум?»

– Бабушка, а что такое паноптикум?

– Этого я, внучек, не знаю. Иди к деду, ты что, забыл? Он у нас чемпион по разгадыванию кроссвордов. Не дед, а домашняя энциклопедия. В его голове точно хранится ответ и на этот вопрос.

Бабушка была права: мой дедуля знал всё!

– Дед, что такое паноптикум? – подсел к нему на диван. Он, оторвавшись от нового кроссворда, сразу выдал:

– Паноптикум – музей или коллекция разных редкостей (мне захотелось смеяться), причудливых существ, – продолжал перечислять дед, а я уже не мог сдержать смеха, вспомнив, как Димка паноптикумами обозвал ребят в классе. «Ну, Димыч!» – сквозь смех подумал я, – … и ещё – восковые фигуры, – закончил дед и с непониманием посмотрел на то, как я ухахатываюсь.

И тут я рассказал ему всю историю несчастной Димкиной любви и нашей глупой ссоры из-за сердца красавицы. Дедушка выслушал, – громко захохотал и вдруг запел басом: «Сердце красавиц склонно к измене», – и мы продолжили смеяться вдвоём.

Потом дедушка, расшифровал слово эбонит. Оно было не таким интересным, как паноптикум и папильотка. Оказалось, эбонит – твёрдый, обычно чёрного цвета, материал из вулканизации резиновых смесей. Его используют для различных технических изделий. Что? Сложно? Ну, я вам передаю так, как дедушка объяснил. Заодно слушайте, что такое пандемия, чтобы потом не мучились незнанием. Пандемия – повальная эпидемия, охватывающая целую область или много стран. Это я снова словами деда сказал.

После разговора с дедом настроение улучшилось, – сразу же захотелось позвонить Димке и всё ему рассказать, чтобы посмеяться вместе. Когда набирал номер друга, сердце слегка дрожало. «А вдруг Димка обиделся на всю жизнь?»

Скажу честно – лучшего друга, чем Пуговкин, у меня не было. Мы с ним дружили с садика. Даже наши родители дружили с садика. Конечно, они дружили не со своего _ндика, а с нашего. Познакомились, когда привели нас туда, ну и пошло-поехало. Представляете, какая у нас с Димкой долгая дружба была? И вдруг из-за какого-то сердца красавицы всё могло рухнуть…

– Димыч, ты? – неожиданно охрип я, как только послышался знакомый голос Димки: «Пуговкин на связи».

– Привет! – как ни в чём не бывало, ответил он.

Моё сердце сразу перестало дрожать. «Ура!» – громко внутрь себя крикнул я и спросил:

– Что делаешь, Пуговкин?

– Я экспериментирую. Хочу улучшить раздуваемость жвачки и продлить её нелопаемость.

«Ура!» – ещё громче прежнего, но всё также про себя крикнул я. Раз Димка взялся за надувательство шара, значит, вылечился от любви. Друг был спасён!

– Ты добавил новый сорт жвачки? – заинтересовался я.

– Нет, дружище, – резиновый клей! Он должен помочь шару растягиваться, не зря ведь резиновый, и ещё…

– Не смей, Димка! – испуганно крикнул я, не дослушав друга. – Не смей жевать! Клей – яд! Ты можешь отравиться.

– М-м-м, – замычал вдалеке Пуговкин. Он задумался. Я даже представил его лицо со сморщенным пуговичным носом и нахмуренными светлыми бровями. – Я об этом как-то не подумал, – немного помолчав, с сожалением отозвался Димка. – Да-а-а, заэкспериментировался, забыл – жвачку же надо в рот заталкивать, а клей вреден для здоровья. Спасибо, друг, ты вовремя мне позвонил. 

Я от радости чуть не затанцевал. Всё у нас с Димкой наладилось. Дружба восстановилась.

– Я, Димыч, к тебе сейчас приду и такое расскажу о наших выученных словах – обхохочешься!

Вот такой у меня получился длинный рассказ о Димкиной коротенькой любви. И мне бы хотелось предупредить: пацаны, не влюбляйтесь в умных девчонок, от этого одни страдания, но, должен признаться, польза тоже есть. Димка, например, на уроке географии выступил с докладом «Откуда кратеры на Луне?» Он так интересно всё рассказал, что получил пятёрку с жирным плюсом. Плюс в журнале не уместился, но зато учитель по географии очень-очень похвалил его на педсовете (классная Марина Спиридоновна по секрету сказала), а другие учителя стали его «приводить в пример» перед учениками других классов. Все в школе прониклись к Димке ещё большим уважением, чем раньше. И это всё из-за одного доклада! Даже Донька стала смотреть на него с интересом.

– Димка, почему ты слабенький троечник? – спросила один раз на перемене. – Мог бы стать крепким хорошистом или даже отличником, если бы постарался. Ты, Пуговкин, умный… оказывается.

Димка даже светлой бровью не повёл на такие похвальные слова Доньки. Встал и вышел из класса в коридор.

Великий астронавт

Димка Пуговкин, мой друг, – чудило! Ему постоянно что-то придумывается, постоянно неймётся. Например, совсем недавно докопался на классном часе до Марины Спиридоновны.

– Почему мы ни разу не ходили в планетарий? Все параллельные шестые ходили. А мы – рыжие?

– Почему сразу рыжие? – возмутился рыжий Вовка Синюшкин.

– Отстань, – махнул на него рукой Димка, – не придирайся к словам, при чём здесь настоящие рыжие? Я про рыжих, которые отсталые.

– Ты хочешь сказать, все рыжие отсталые? – начал повышать голос Вовка.

– Тихо, – строго сказала Марина Спиридоновна, – если честно, ни разу в голову не приходило, что можно совершить культурный поход в планетарий.

– У-у-у, – сразу завыл весь класс, – отстой.

– Сами вы – отстой! – начал горячиться Димыч. – Весь мир думает об освоении космоса. Сейчас, знаете, какое развитие технологий: всякие нано и ещё разные… э-э-э….

– Передовые технологии, – подсказал я.

– Да, – согласился Димыч, – и другие супер-пупер технологии, а мы, как неандертальцы, даже в планетарии не были ни разу. Туда, между прочим, ломятся культурные массы, поэтому просто так не попадёшь. В кассу – километровая очередь.

– Дима, успокойся, – подошла Марина Спиридоновна к Пуговкину и положила ему на плечо руку, – сходим мы в планетарий. На осенних каникулах и сходим.

Марина Спиридоновна запомнила слова Пуговкина: «…километровая очередь» и сильнее всего переживала, – стоять придётся долго. Это было опасно. Наш класс, если где-то чего-то долго ждал, начинал изводиться сам и изводить других. Но всё обошлось – в кассу почти никогошеньки не было: человек пять-шесть.

Все посмотрели с презрением на Димку, типа: «Куда привёл?». 

– Ну и где твоя километровая очередь? Где культурные массы? – не выдержал, чтобы не подколоть Синюшкин.

– Не культурные, а учёные, – пришёл на выручку Вовке Рустик Воробьёв.

– Что говорят эти двое? – спросил меня Димка, тыча пальцем в одноклассников, – вижу, губы шевелятся, а звук из них не идёт, только пузыри пускают как рыбы.

Все засмеялись, особенно девочки, перестав фотографироваться возле плакатов с планетами. Вовка, хмыкнув, отвернулся, вроде его это не касалось.

– Вот билеты, – подошла Марина Спиридоновна, – читайте правила поведения, – подвела нас к стенду с «Правилами».

У нас в классе народ такой: сначала ничего не хотят, а потом за уши не оттащишь. Синюшкин, который меньше всех собирался в культпоход, больше всех психовал, когда мы не успели пройти по всем музеям. Экспонаты тоже кое-как посмотрели. Это, оказывается, на кассу народа почти не было, а внутри – толпа. Вовка Синюшкин весь культпоход захлёбывался от восторга, не говоря уже о Пугновкине. Тот, вообще, астронавтом заделать решил. Но об этом позже. А сейчас хочу немного рассказать о самом планетарии.

Я был в шоке, узнав, что Московский планетарий, внимание! – один из самых больших в мире! И самый старыйвРоссии. Построен был в 1927-29 годах. Постарались архитекторы М. О. Барщ иМ. И. Снявский. Ещё какой-то инженер был, фамилию которого я не запомнил, а Барща запомнил, потому что на борщ похоже, а Синявский на Синюшкина. Сначала Московский планетарий был единственным в стране и тринадцатым в Европе. Главное в нём – продвигать науку, а точнее, как сказала Марина Спиридоновна: «Популяризация естествонаучных знаний». Вы, наверное, подумали: «Мегамозг, такие словечки запомнил». Ничего подобного. Это она в кадр попала, когда я тайком снимал интересности,  а потом Марина Спиридоновна заставила убрать телефон.

Всем понравился астропроектор «Универсариум».

– Звезда смерти из «Звёздных войн»! – ахнул Рустик.

– Ага, у нас напрокат брали, – ехидно заметил усатый дядька из толпы.

Рустик, застеснявшись, сразу спрятался за Бычкова.

Лично мне понравился фильм «Столкновение планет». Во время просмотра казалось – завис в открытом космосе.

– Афигительно, – шептал рядом Пуговкин, – звёзды… перед лицом плавают.

– Закрой рот, комет наглотаешься, – припугнул его я.

– Ш, – шикнули на нас…

…И вот с того культ, вернее научпохода Димка задумался о Вселенских полётах.

– Буду совершать межгалактические путешествия, открывать новые обитаемые и необитаемые планеты, – размечтался он, лёжа на моём диване.

– Таких межгалактических кораблей ещё нет, и астронавтов дальнего плавания, вернее, дальнего полёта, тоже нет, – стащил я его с небес на землю.

Димка вскочил с дивана, начал бегать по моей комнате, взбудоражено размахивать руками и кричать:

– Ты, Колька, вечно так, совсем не смотришь в будущее. Пока я вырасту, а расти мне ещё долго, построят такие корабли и понадобятся астронавты дальнего плавания, то есть полёта. И вот тут появлюсь Я! – звонко хлопнул себя по груди Пуговкин.

– Димыч, Димыч, – произнёс я скептически и покачал головой. – Когда построят такие корабли, понадобятся астронавты, а не шаляй-валяй, которые спортом не хотели в школе заниматься, и были слабыми троечниками.

– А ты мне моими тройками постоянно в глаза не тычь! – взорвался вдруг Димка и снова упал на диван. Его брови покраснели от обиды. Странные всё-таки брови были у Димки, как и он сам.

– Я не тройками тычу, а хочу объяснить, что когда построят корабли, понадобятся грамотные и спортивные астронавты. Во-первых, в космосе надо выдерживать всяческие нагрузки, а потом, Димка, прилетишь ты на обитаемую планету, чем удивишь инопланетян? Какими знаниями поделишься? Скажешь им: «Салют, паноптикумы и папильотки!» и всё? Или ты, землянин, расскажешь, откуда кратеры на Луне?

Димка загоготал, тут же вспомнив короткую любовь, и недавнее экспресс-обучение. Я тоже засмеялся.

– Да, ты прав. Одними папильотками тут не обойтись. А знаешь! – вскочил он опять с дивана, выпучив глаза.  – Я раздую шар из жвачки… вселенских размеров. Уж к тем годам, когда появятся межпланетные корабли, я научусь раздувать такие вселенские пузыри. И, вообще, прямо с этой минуты начну тренироваться, – и Димка, закинув ноги на турник, который мне папа приладил в дверном косяке, повис вниз головой. – Наверняка, мне в космосе придётся висеть вниз головой. И ещё это, – пробормотала его перевёрнутая голова: – Надо приспособиться ловить ртом всякие съедобные разности. Я видел по телевизору, как наши космонавты ртом пищу заглатывали. Она плавала рядом с ними, а они – раз! Хап! Хамм! Так что, давай, Колька, быстрее тащи что-нибудь глотательное и бросай, – поторопил меня Пуговкин.

– Есть кукурузные палочки.

– Во! Самое то! – обрадовался Димка. – Они и по размеру подходят и воздушные.

Теперь Димка тренировался каждый день и только у меня дома. У него турника не было. Бабушке и дедушке мы сразу всё объяснили, чтобы они не пугались перевёрнутого Димки. Мама и папа тоже всегда, когда приходили с работы, заставали Димку, болтающегося вниз головой в дверном проёме. Пол в моей комнате был постоянно усыпан то кукурузными палочками, то хлопьями, то попкорном.

Мама молчала, подозрительно косясь на нас, а вот папа один раз не выдержал и сделал замечание:

– Почему беспорядок? – прикрикнул. – Быстро собрали мусор с пола!

– Это, дядь Стёп, не мусор, – возразил перевёрнутый Димка, – а предполагаемая космическая еда. Смотрите, как я учусь ловить её ртом. Колька, бросай!

Я начал без перерыва кидаться в Пуговкина кукурузками, а он раскачивался, широко открывал рот, – пытался поймать хоть одну воздушную палочку. Я перекидал весь пакет, но Димке в рот ничего не попало, хоть я и целился.

Папа задумчиво смотрел на нас.

– Какова цель? – спросил через некоторое время. – Ты, сын, должен попасть в рот Димке? – принялся уточнять он, увидев, что мы не поняли его вопроса, – или Димка сам поймать?

– Я поймать, – спрыгивая с турника, ответил Пуговкин.

– Тогда зачем ты целишься? – уставился папа на меня.

Я пожал плечами и буркнул:

– Чтобы помочь Димке.

– Вы пошли не тем путём. В тренировках надо идти от лёгкого к сложному. Пусть Димка сначала научиться ловить вот это, потряс папа пустым пакетом, в нормальном положении.

– Дядь Стёп, вы – гений! – заорал Димка и крепко пожал руку, правда, не папину, а мою.

Димка упрямый, если чего захочет, – будет добиваться. Вот бы и в учёбе такое упорство проявлял. Я-то Пуговкина знаю, он сообразительный, только уроки делать ленится. Вот я придумал хитрость:

– Димка, – твёрдо сказал ему, – буду тебя тренировать только после того, как домашние уроки сделаем. Хватит тебе списыванием заниматься. Твой котелок не хуже моего варит.

Как ни странно, но Пуговкин сразу согласился.

– Ты прав, Николя, пусть мой котелок, – он постучал себя по темечку, – тоже тренируется. Ум астронавту не помешает.

Представляете, Димка всего за месяц наловчился ловить ртом всякие мелкие вкусности. Он, словно умный пёсик, с разных положений хватал всё то, что я подкидывал в воздух, и так ловко это проделывал, – хоть в цирке с ним выступай. Вот только в перевернутом виде ничего у него не получалось. Как не тренировался, всё впустую. Столько кукурузных палочек я на него извёл, столько попкорна загубил, столько, столько всего, что даже перечислять не хочется.

– Всё, не быть мне астронавтом, – расстроено проворчал в одну из тренировок Димка, безвольно раскачиваясь на турнике вниз головой. – В первом же путешествие бездарно пропаду с голода. – Он сполз с турника и завалился на диван. На него было жалко смотреть: брови покраснели, глаза опечалились.

– Димка! – закричал я, ободряюще хлопнув в ладоши. – Что я вспомнил! – а сам лихорадочно в этот момент соображал: «Что бы вспомнить успокоительное?»

Пуговкин, печально взирая на меня с дивана, тоскливым голосом, очень похоже на ослика Иа, простонал:

– Не успокаивай меня, Николя, перед тобой неудачник.

Тут я и в самом деле кое-что припомнил:

– Димыч, астронавтище мой дорогой, я вспомнил, – давно видел по телевизору, как космонавты глотали воду не в перевёрнутом виде, а в нормальном. Представляешь, стакан по воздуху «порхал» сам по себе, а вода – сама по себе. Я тогда ещё удивился: «Ничего себе – вода, а летает!»

– Это всё из-за невесомости, – вяло пояснил Димка.

– И, вообще, друг, – не сдавался я, – с чего ты взял, что будущие астронавты должны именно вверх ногами кормиться? Ты же будешь продвинутый астронавт, о-го-го какой!

Димка внимательно смотрел на меня. Его брови постепенно посветлели, а потом опять покраснели, но уже от радости.

– В самом деле, что это я зациклился? – удивился он, оживляясь. – Может, к тому времени еду совсем отменят. А что? Проглотишь специальную капсулу и сыт на сто лет. Да, наверняка, так и будет. А что же с новым умением теперь делать? – развёл растерянно руками, продолжая валяться на диване.

– В цирке выступать, – пошутил я.

Мы засмеялись.

На следующий день в школе такое событие произошло!

На самой длинной перемене мы с Пуговкиным стояли в коридоре у окна, вокруг нас – толпа Димкиных поклонников. Многие хотели сделать с ним селфи, но он их отгонял. У нас с Димкой два важных правила: «Не фотографироваться на телефоны и не создавать страничку в контакте». Все просили его раздуть шар, а он отнекивался, и отнекивался.

– Я не в форме, – говорил Пуговкин. – У меня, если хотите знать, спортивная травма. Зуб запломбировали. – И начал, широко открывая рот, показывать пломбу. Пломба в зубе оказалась не редкостью для собравшихся. У некоторых этих пломб было полным полно. С разочарованными звуками: «У-у-у», поклонники Димкиного таланта начали разбредаться. «Разучился пузыри дуть», – послышался чей-то шёпот и тут Димка неожиданно воскликнул:

– Хотите цирковой номер?

Многие остановились, ожидая от Пуговкина очередную фишку. Кто-то закричал: «Хотим! Хотим!»

– У кого есть конфетки, мелкое печенье или какие-нибудь хрумки – бросайте в меня со своих мест. Только без фантиков и по очереди.

Первая же, ловко пойманная Пуговкиным конфетка, вызвала восторг. Потом он словил печенье, потом ещё что-то и ещё что-то, я даже разглядывать не успевал, что он хватает ртом. Димка всё летящее в него заглатывал стремительно. Короче, ничего на пол не упало. Нет, серьёзно, у Димки ловить ртом получалось здорово! Я даже хотел немного позавидовать, но тут же приказал себе: «Нельзя завидовать друзьям – это вредит дружбе».

Пока Димка давал представление, толпа гудела и, оказывается, давно прозвенел звонок. А мы и не слышали. Нас разогнала завуч.

На уроке Димке стало плохо. Он крепился изо всех сил, но я-то видел, что на нём лица нет, одни брови красные. Вот ведь, что за брови у Димки – и от боли они тоже краснели!

– Плохо? – сочувствующим шёпотом поинтересовался я. Пуговкин, состряпав кислую мину, кивнул в ответ.

– Больше в жизни без разбора ничего глотать не буду, – пообещал он.

– Конечно, – согласился я. – Зачем глотать? Лови и выплёвывай.

Димка скосился на меня блестящим глазом.

– Почему раньше не подсказал?

– Раньше ты готовился не умереть с голода в космосе, – напомнил я ему.

– Ах, да!

Больше мы с Димкой не шептались, потому что нас учительница чуть с урока не выгнала.

– Мало того, что опоздали на урок, – сердито произнесла она. – Ещё шепчутся. К директору хотите?

Я и Димкой дружно замотали головами. К директору нам не хотелось.

Новый талант Пуговкина затмил старый. Вы даже представить себе не можете, сколько народа ждало нас после уроков возле школы. Еле отбились.

Димку в школе стали называть «циркач». А что, вполне возможно Пуговкин станет когда-нибудь настоящим циркачом. Он такой! А я незаметно, по-хитрому, постараюсь сделать из него хорошиста. Не может же знаменитость быть троечником? Эх, жаль, тренировки по подготовке в астронавты закончились. Димка опять перестанет делать уроки, но я придумаю новую хитрость. Всё равно подтяну его в учёбе, только – тсс, чтобы он не слышал, а то разозлится до покраснения бровей.

Шагоходы, низколёты и всюдулазы

Однажды меня и Димку мой папа вёз на стареньком автомобиле.

Вёз, вёз, вёз, вёз…

– Батя говорит, что станция метро «Севастопольский проспект» откроется в 2018 году, – вдруг сказал Димка.

– А я читал, что на 2019 год запланировано «Зюзино», – показал свою осведомлённость мой папа.

Я промолчал, потому что не знал, что, где и когда откроется.

Мы с Пуговкиным смотрели из окна на пролетающие мимо нас скоростные блестящие машины. Я глазел просто так, а Димка, как обычно, ударился в мечты:

– Когда вырасту, изобрету новый, НАШ автомобиль. Быстроходнее и красивее всех иномарок, чтобы все иностранцы от зависти полопались.

– Когда тебе изобретать? – удивился я. – Тебя же на земле не будет. Ты, станешь астронавтом, – поддел я его, – вечно будешь скитаться по галактикам.

Димка тоскливо вздохнул и ответил с надрывом:

– Эх, Николя, Николя, не понять тебе душу астронавта. Сам посуди, чем мне заниматься много-много лет в космосе, пока буду тащиться от одной планеты к другой? Только и остаётся изобретать или книгу писать, или то и другое вместе.

«А может и мне в астронавты податься? – немного с завистью подумал я. – Димка молодец, всегда всё наперёд про себя знает».

И тут мы застряли в пробке. Что обидно – до дома чуть-чуть доехать оставалось. Папа сразу уткнулся в газету. А мы с Димкой начали внимательно разглядывать рядом стоящие машины. Мы их рассматривали молча. Каждый думал о своём. Я мечтал о новенькой машине…

– Я понял! – вдруг вскрикнул Димка, да так громко, что я и папа вздрогнули.

– Что понял? – обернулся мой отец. 

– Понял, почему пробки.

– Ну и?

– Машинам тесно, потому что они боятся задеть друг друга туловищами.

– Туловищами? – переспросил папа и засмеялся.

– То есть телами, – поправился Димка.

Папа засмеялся ещё громче, тут и я не выдержал, – захохотал, представив тело у машины.

– Я знаю, что не телами и не туловищами,  – сконфузился Димка, – просто нужное слово забыл.

– Корпусами, – подсказал папа, продолжая похрюкивать за газетой.

– Вот-вот, корпусами, – обрадовался Пуговкин. – Они дрожат за свои корпусы, боятся их испортить, поэтому им тесно. Например, нам, людям, – пустился в длительное объяснение Димка, увидев, что я никак его не пойму. – Людям совсем не страшно задевать друг друга. В толпе так и происходит: даже по ногам ходим, плечами и локтями толкаемся и ничего! Всё путём! Нас не нужно срочно в ремонт сдавать, а машины чуть-чуть шаркнулись – маленькая царапина и сразу ДПС вызывают… – Димка замолчал, обдумывая дальнейший ход мысли. Я тоже молчал, ожидая, что он ещё выдаст. – Вот я прямо в эту минуту и придумал, что машины должны своими туловищами, то есть корпусами на разных высотах находиться.

– Это как? – неподдельно заинтересовался я.

– А очень просто, я изобрету шагоходы, низколёты и всюдулазы! Во! – показал Пуговкин большой палец и как начал дальше заливать: – Шагоходы будут находиться на самой большой высоте, будут передвигаться медленно на ногах-ходулях.

– Зачем?

– Затем, чтобы ты смог любоваться с высоты Москвой, облаками.

– Я могу любоваться Москвой с чёртового колеса в Сокольниках или в Измайловском парке. Тоже высоко.

– Чёртовое колесо стоит на месте, не катится по улице, а шагоходы ещё тебя и в нужное место доставят и, опять же, небо… красота.

– Удобнее всего на метро, – вставил я.

– Это устарело. Надо двигаться вперёд. Расширять горизонты техники. Представь, Николя, сидишь себе внутри шагохода, он ногами землю топчет, а туловищем, тьфу, корпусом облака разрезает…

Димка рассказывал, а представлял. Его фантазия в моём воображении вырисовывалась прекрасно, кроме одной важной детали.

– Димыч, а как взбираться в туловище, ой, я хотел сказать во внутрь шагохода.

– По верёвочной лестнице, – тут же ответил Пуговкин. – Шагоходы будут передвигаться по улицам города без остановок. Все желающие прокатиться на нём должны вскарабкиваться на ходу.

– Чётко придумал, – покачал я головой. – А что делать, например, бабулечкам разным и дедам-пыхтунам?

– Для них – низколёты. Этот специальный вид транспорта для стареньких людей, для слабонервных, ну, и для ленивых. В низколёты можно будет садиться прямо из окна своей квартиры. Подлетает глубокая тарелка к твоему окошку, ты – бултых! И внутри. Потом летишь себе в метре над землёй, между ногами шагоходов, а если надо – к ларьку подлетаешь, и покупки разные делаешь.

«Хитро придумал! – подумал я. – Делать покупки прямо из транспорта – отличная идея. Бабушка бы это оценила, но вот садиться в низколёт из окна, хм-м… сомневаюсь», – в моём воображении сразу нарисовалась моя бабулечка, «ныряющая» вниз головой из нашего окошка в глубину летающей тарелки. За ней «нырял» дед. Они падали на головы уже сидящих внутри таких же старичков. Все начинали барахтаться, толкаться, раскачивая в воздухе низколёт. Дедушке и бабушке никак не удавалось встать на ноги… или сесть? Непонятно. Картинки в моей голове перепутались, и я их быстренько стёр.

– А для самых отважных, постоянно торопящихся и любителей экстрима я сделаю всюдулазы, – продолжал распыляться Димка. – Эти машины-проныры смогут и летать, и ходить, и плавать, и ползать, и взбираться на гору, короче, пролезут всюду...

Пока Димка фантазировал, а я, раскидав уши на пол салона, внимал его речам, папа сумел выбраться из пробки и свернуть в наш квартал. Мы с Димкой знали, что к нашим домам, которые стояли напротив друг друга, добираться ещё долго: объезжать дома, дворы.

– Здесь выйдем, – потряс я отца за плечо. Он остановил машину. Мы выскочили и как побежали!

Димка и я уже минут пять стояли во дворе, а папы всё не было. Прошло ещё не знаю, сколько минут, прежде чем к дому подъехал наш старенький автомобиль. Вдруг Димка захохотал.

– Ты чего ухахатываешься? – не понял я его восторга.

– Прикинь, Николя, я тут изобретаю, мучаюсь, а они вот уже, давно при нас! – подрыгал Димка поочерёдно левой, правой ногой в воздухе. – Димкаходы мои! Быстрее вашего автомобиля домчали.

– Ха-ха-ха. Да, уж, – засмеявшись, согласился я, – они везде пройдут, Колябеги мои! – и тоже подрыгал ногами в воздухе. – Они даже в футбол играть умеют. Лови! – катнул я в Димкину сторону камушек. Он пнул его обратно. Тут мы, толкаясь и выписывая ногами кренделя, начали гонять камушек вместо мяча.

Когда расходились по домам, мне вдруг загрустилось.  Я тяжело вздохнул:

– Жаль, конечно.

– Чего жаль? – не понял моей грусти Димыч.

– Жаль, что свои изобретения ты в жизнь не внедришь. Мне очень понравились и шагоходы, и низколёты, и везделазы.

– Всюдулазы, – поправил меня Пуговкин и ободряюще хлопнул по плечу. – Николя, будь спок. Главное, я это уже придумал, а в жизнь внедрить – пара пустяков. Дай только вырасти и я такого натворю!

Самый мировой судья

У Димыча мама ходила на съёмки передачи «Час суда. Дела семейные». Хотела играть героиню-жертву, долго репетировала дома, но взяли её только в массовку. Пуговкин всё равно заявил, что она звезда. Стал с нетерпением ждать выхода передачи с участием «звёздной мамочки».

Посмотрел.

Потом ещё одну передачу посмотрел.

И следующую.

И вдруг надумал в будущем стать судьёй, а чтобы детство даром не пропало, решил разбирать разные споры и примирять тех, кто поссорился, прямо сейчас.

– Люблю мир, дружбу, справедливость и поэтому буду самым мировым судьёй, – заявил он мне.

– Не слишком ли? – покачал я головой. – Ты даже судить не начал, а уже считаешь себя мировым. Ещё вселенским назовись.

– Ты не понял, – засмеялся Пуговкин. – Мировым, не значит всемирным, а потому, что буду всех мирить.

– О! Тогда здорово придумал, – поддержал его я.

Уже на следующий день Пуговкин, как вошёл в класс, крикнул:

– У кого какие проблемы – ко мне!

Все привыкли к Димкиным чудачествам, – никто не удивился, и внимания на его слова не обратил. Наверное, подумали: «Дурачится». Тогда Димка перед началом второго урока, после звонка, когда учитель ещё не вошёл в класс, громко и чётко объявил:

– Кто поссорился и не может помириться – ко мне. – Обвёл всех серьёзным взглядом и добавил: – Не шучу.

Я, если честно, не совсем верил в Димкину затею, но представляете, одноклассники ринулись к нему со своими проблемами. Оказывается, многие были в ссоре и мечтали помириться. Все наперебой начали рассказывать «у кого чего болит». Димка сначала только слушал, нахмурившись и сложив руки на груди. Потом коротко приказал мне:

– Пиши.

Я хотел возмутиться: «Я не секретарь», но, взглянув на его брови, которые покраснели от чувства судейского долга, застрочил. Чистой тетради под рукой не нашлось, поэтому использовал тетрадь по литературе с обратной стороны.

Пуговкин для начала выбрал самый тяжёлый случай.

– Сегодня буду мирить Ваську Бычкова и Рустика Воробьёва. Это слишком запущенная ссора. Требуется срочное вмешательство хорошего мирового судьи, то есть меня, – сказал строго остальным, которым тоже не терпелось помириться сегодня же. – Прошу не волноваться, все пойдут в порядке очереди, – кивнул Димка на тетрадь с моими каракулями. Я удивлённо глянул на него. «А неплохо получается у Димыча быть судьёй, – подумал с уважением. – Всё-таки Пуговкин – удивительная личность!»

Собрались после уроков на школьном поле. Почти весь класс пришёл. Всем было интересно посмотреть на «судебный процесс» от Димки Пуговкина. Одноклассники обступили меня, Димку, Ваську и Рустика. У многих в руках были булочки, пиццы, пирожки, беляши – по пути заскочили в буфет, чтобы не на голодный желудок участвовать в «процессе». Я жевал пирожок с картошкой.

– Прошу изложить суть дела, – внезапно обратился Димыч ко мне официальным тоном и, притянув к себе мою руку с пирожком, откусил от пирожка почти половину. Свой беляш он давно слопал. Я от изумления и возмущения чуть не поперхнулся.

– Ты же сам знаешь! – только и нашёлся что сказать.

– Так положено, – ответил Димка, снова протягивая руку к моему пирожку. – Ты у меня вместо секретаря.

Я не стал ждать, когда остатки пирожка перекочуют к ненасытному мировому судье, и затолкал оставшуюся половину себе в рот.

– Бу-бу-бу, – начал «докладывать».

Все загоготали.

– Чего-чего? – наклонился ухом к моему рту Димыч.

– Вас… Быч… ссор… Рус… тыр… пыр… мыр, – пробубнил я.

– Ну, Вас… и Рус… – я понял, а что такое тыр… пыр… и мыр? – под всеобщий хохот поинтересовался Димка.

– Ты пыррживаешь, хочешь мыра, то есть мира, – наконец-то проглотив то, что жевал, пояснил я.

– Друзья! – торжественно заявил тут Димка. – Я за мир во всём мире, ну в классе, естественно. Поэтому нет ссорам, дракам и… и… – потерялся он вдруг.

– Нет разгильдяйству! – пришёл я на помощь другу, ввернув  любимое словечко моего дедушки.

– А может, уже мирить нас начнёшь? – прогудел большой, лобастый Васька Бычков. – А то сильно кушать хочется.

– Терпение, Василий, терпение, – хлопнул по мощному плечу Димка Бычкова. (Да, скажу вам, внешность Васи Бычкова соответствовала его фамилии и даже имени. Он очень сильно смахивал на бычка). – С чего началась ссора? – поинтересовался Пуговкин у бывших друзей, которые стояли рядом, но только спинами друг к другу. Первым заговорил Рустик Воробьёв. (Отвлекаясь, добавлю: ха-ха, он, тоже был похож на свою фамилию. Удивительно, но факт! Небольшого роста, с вечно всклокоченными волосами, будто только что из гнезда свалился. У него даже голос был пискляво чирикающий). 

– Васька первым ссору затеял, – чирикнул Рустик и, уставившись в землю, начал перекатывать носком ботинка камушек.

– Это правда? – строго спросил Димка у Васи.

– Не знаю, – прогудел растерянно Вася. – Не помню, – добавил, хлопая длинными телячьими ресницами.

– Не помнишь или не хочешь вспоминать? – начал допытываться Димка.

– Он щёлкнул меня по лбу! – обиженно чирикнул Рустик, потёр лоб и снова воткнулся взглядом в землю.

– А-а-а, вот ты из-за чего взъелся на меня, – протянул Василий, разворачиваясь к Рустику лицом. – Теперь вспомнил, – ты меня в тот день бычком назвал. Я и обиделся.

– Я не сказал тебе просто «бычок», – горячо возразил Рустик, тоже повернувшись к нему. – Я сказал: «Упрямый, как бычок», – объяснил он, выделив слово «как».

– Какая разница, – повысил голос Василий. – Мог бы сказать: «Упрямый как осёл», почему именно «бычок»? Тоже мне сравнение нашёл, – пробурчал он недовольно.

– А по-другому ты меня не слышал, – замахал яростно руками Рустик. – Ды-ды-ды, ды-ды-ды, – вечно своё говоришь и говоришь, а меня не слышишь. Упёрся, как бычок.

– Вот видите?! – наполовину удивлённо, наполовину обиженно воскликнул Василий, ища взглядом поддержки у одноклассников. – Он опять первым начал… – и внезапно, без предупреждения, щелкнул Воробьёва по лбу.

– Уыыы, – взревел от обиды и злости Рустик и тут же толкнул Ваську на Димку. Пуговкин успел отскочить в сторону, то есть на меня, – отдавил мою ногу.

– А-а-а! – закричал от боли я.

Ребята вокруг нас зашевелились, загалдели. «Врежь ему!» – послышался чей-то голос. «Наподдавай хорошенько», – посоветовал ещё кто-то. Имена не назывались, и поэтому не понятно было, кто кому должен врезать. Бычков стоял, засунув руки в карманы, насупившись, как бык, грозно смотрел на Рустика исподлобья. А тот, словно задиристый воробей, скакал перед ним и что-то чирикал.

– Стоп, стоп, – влез между ними Димка. – Тишина! – прикрикнул на одноклассников, обводя толпу «судейским» взглядом. – Всех попрошу без реплик. Нарушителей порядка удалю из… – тут Димка запнулся, не придумав, откуда он удалит нарушителей. – Домой отправлю! – нашёлся через секунду.

– За родителями? – ехидно поинтересовалась Донька.

Все засмеялись. Димка нахмурился. Его брови покраснели от возмущения. Видно было, что он хочет ответить Доньке так, чтобы в следующий раз не повадно было встревать в судейские дела. Но Пуговкин переселил себя.

– Продолжим, – коротко выдохнул, и с упрёком посмотрел на Бычкова. – Ты, Василий, погорячился, поторопился с щелчками. От твоих щелчков можно запросто сотрясение мозга заработать. Есть у тебя дурная манера раздавать их налево и направо.

Все согласно загудели, – многие были знакомы с Васькиными щелчками. Кое-то и я, в том числе, машинально потрогали лбы.

– Я не специально, – прогудел Василий. – Оно как-то само собой получается, особенно, если меня обзывают. Руки – раз! и щелчки ставят.

– Почему ты решил, что тебя обзывают? – задал неожиданный вопрос Димка. Васька растерянно захлопал на него пушистыми ресницами.

– Так, ведь, бычок…

– Обзывание по фамилии не считается обзыванием, – неожиданно заявил Пуговкин и заскользил взглядом по одноклассникам, ища поддержки. Многие согласно закивали. «Да-да» – послышалось с разных сторон. – Вот взять, например, Кольку Зайкина, – хлопнул меня по спине Димка. – Его часто называют «Зайка моя», а он – ничего, не обижается… – тут мне захотелось возразить: «Ещё как обижаюсь, только вида не подаю», но промолчал, чтобы не нарушать мировой процесс. – Ты можешь Рустика называть воробьем. Это же почти фамилия, а в фамилии ничего обидного нет…

– Да-а, – протянул Васька, – тебе хорошо говорить. Твоя фамилия Пуговкин, а моя – Бычков.

– Ну и что? Чем быки хуже пуговиц? Даже лучше… Быки хороши тем, – начал неуверенно Димка, – хороши тем, что…

– Очень сильные животные, – подсказала Донька.

– Полезные в хозяйстве, – добавил я на всякий случай.

– Тебе ещё повезло с фамилией, – продолжил уже уверенно Димка. – Вспомни, кто в параллельном классе учится.

– Кто?

– Пупков!

Все засмеялись, а Димка нет. Он очень серьёзно сказал:

– Свою фамилию надо любить и прославлять хорошими делами, пусть ты даже Пентюшкиным будешь или Загогулькиным.

– Или Дармоедовым, – вставил я.

Все опять засмеялись и громче всех Бычков с Воробьевым.

– А я знаю очень весёлого человека по фамилии Горемыка. Наш сосед… – сказал Рустик.

– Или учитель математики – Булочкин, а сам худой, – вставил Вовка Синюшкин.

– Или ты, Синюшкин, – подхватил радостно Димка, – фамилия у тебя синяя, а сам рыжий.

– Не рыжий, а золотой, – поправил Вовка Пуговкина. – Мне моя мама всегда говорит: «Синюшкины сытые, умытые, золотом облитые».

И тут все мальчишки и девчонки загалдели, – начали вспоминать разные фамилии, смешные случаи, связанные с ними. Пуговкин, пока все шумели, тихо поинтересовался у меня:

– Ну, как?

Я показал поднятый кверху большой палец:

– Отменно! Только Ваську-то с Рустиком ты ещё не помирил.

– Будь спок, – уверенно прошептал Димыч и, подняв руку вверх, крикнул: – Попрошу тишины. Приступаю к заключительному этапу примирения Бычкова и Воробьёва. Значит так, – посмотрел он поочерёдно на них, – по моим судейским правилам вы должны обменяться любезностями.

«У-у-у», – разочарованно загудели одноклассники. Они-то думали, что Димка сейчас очередную фишку выкинет: придумает что-нибудь оригинальное, сногсшибательное для примирения. А тут – любезности.

– Любезности не в том смысле, чтобы друг другу что-то приятное говорить, – пояснил торопливо Димка. – Ты, Василий, обзовёшь Рустика, а Рустик за это тебя по лбу щёлкнет, то есть вы на время поменяетесь местами. Давай, Васька! – хлопнул по плечу Димка Бычкова.

– Что давай? – не понял Вася.

– Обзывай Рустика.

– Не хочу, – вдруг пробурчал Вася, насупившись.

– Мириться не хочешь? – удивился Димка.

– Обзывать Рустика не хочу, он же мне друг.

– Оба-на! Вспомнил! – сердито вскрикнул Димка. – А когда по лбу его щёлкал, ни разу не вспомнил что он твой друг, – добавил, ехидно прищурившись. – Давай, не тяни, быстро обзывай.

– Не хочуу, – упрямо промычал Васька.

Тут все опять загалдели, зашумели. «Вася, не тормози, – крикнул Синюшкин. – Быстрее обзывай». Многие начали возмущаться, что даром время потеряли. «Их первыми по очереди пропустили, а они…» – недовольно пробурчал Петров Санька, главный бегун нашего класса.

Каждый хотел хоть что-то сказать, лез на нас и поэтому пространство в центре начало сужаться, сужаться… – выглядело это как-то устрашающе. Воробьёв невольно прижался к Бычкову, начал растерянно озираться по сторонам. А Васька стоял, застыв в одной позе «руки в брюки», и беспрерывно мычал: «Не хочууу». Казалось, он ничего не замечал, никого не слышал.

– Вася, – умоляюще посмотрел Рустик на Бычкова снизу вверх. – Обзови меня, пожалуйста, что тебе стоит? Я же в ответ не сильно щёлкну, я не умею, как ты больно.

– Не хочууу, – продолжал мычать Васька отрешённо.

– Опять уперся, как бык, – выпалил Воробьёв и испуганно схватился за лоб. Васька при словах «бык» очнулся, его рука резко взметнулась над головой Рустика, – на секунду замерла… Воробьёв головой вжался в плечи. Все застыли в ожидании: щёлкнет, не щёлкнет? Бычков обвёл одноклассников пристальным взглядом, криво усмехнулся и с силой пригладил Рустику торчащие на макушке волосы.

– Эх, ты, воробей растрёпанный, – прогудел. – Что же ты нечёсанный вечно?

Рустик вместо ответа вдруг, встав на цыпочки, звонко щёлкнул Бычкова по лбу! Одноклассники ахнули и отпрянули назад. Рустик отпрыгнул вместе с ними. Васька от неожиданности качнулся, помотал изумлённо головой и с упрёком посмотрел на друга, а он, виновато улыбаясь, чирикнул:

– Извини. Это я по Димкиному методу за воробья растрёпанного щёлкнул. Теперь у нас мир? – обернулся на Пуговкина. Пуговкин даже рот открыть не успел, – Васька сграбастал его за воротник куртки и притянул к себе.

– У нас-то мир, – ответил Рустику через ошарашенную голову Пуговкина. – А кое-кто сейчас за свои судейские опыты получит. Науськивает тебя, воробья доверчивого, мне, твоему другу, щелчки ставить.

– Ничего я не науськиваю, – возмутился Димка, – Я же всё заранее объяснил. Правильно Рустик называет тебя бычком упёртым. От тебя всего-то требовалось обозвать его не обидно и получить взамен щелчок. Потом бы вы пожали друг другу руки и дружили хоть до конца жизни, а ты-ы-ы, – застонал Димка, пытаясь вырваться. – Ты не захотел терпеть щелчок. А как другие терпели от тебя, а?

Увидев, что Бычков Димку отпускать не собирается, я бросился спасать друга. Однако даже приблизиться не успел, – Васька плавно повёл левой рукой, – этого оказалось достаточно, чтобы я отлетел в гущу ребят и упал на руки Синюшкина.

– Помоги! – призвал я его на помощь и вновь ринулся в бой. Синюшкин за мной.

Димка в это время сопротивлялся, как мог: махал руками, дрыгал ногами. Со стороны это смотрелось, как возня козявки против жука носорога.

– Отпусти его, – прыгал вокруг них Рустик. – Димка честно сделал своё дело, помог нам помириться.

– Не пущууу, – мычал Васька, подтягивая Пуговкина за воротник ещё ближе к себе.

Синюшкин, чтобы ослабить хватку, повис на железной руке Бычкова. Я схватил Димку за талию и начал тянуть его на себя. За меня сзади уцепился ещё кто-то. Рустик, чирикнув: «Трое против одного – нечестно», – схватился за Димку с Васькиной стороны, за ним, пристроился Лопухов. За Лопуховым

– Свиридов. С нашей стороны – Доня, Света, Лена и бегун Петров. Все весело смеялись. Я не знаю, может, одноклассники подумали, что мы играем в перетягивание Пуговкина? Скоро весь класс, поделившись поровну, тужась и напрягаясь, тянул самого мирового судью в противоположенные стороны. А что Димка? Он сначала кричал, потом хрипел, потом сипел, потом только пыхтел и скрёбся ногами по земле, всеми силами стараясь «перетянуться» в нашу сторону. Стоял шум, гам. Девчонки и мальчишки, не переставая, смеялись. Одноклассникам понравилось перетягивать Пуговкина...

Вдруг Димкин воротник со звуком «хрррыть» оторвался.

Васька, не удержавшись на ногах, повалился на Рустика. Рустик на Лопухова, Лопухов упал на Вадима, и вся их команда попадала друг на друга. Образовалась каша-малаша. С нашей стороны тоже получилась куча мала. Димка сидел на мне. Я на ноге Синюшкина. Он лежал на Петрове… девчонки, кубарем откатились в сторону и визжали там как поросята. Мальчишки ржали, как кони. Всем было весело. Кроме Пуговкина, Бычкова, меня и Рустика.

Димка с тоской смотрел на бывший свой воротник в руках Васьки. Бычков стоял перед ним, виновато хлюпая носом. Он не знал, куда спрятать глаза и… воротник. Рядом переминался Рустик. Ему тоже было неловко.

– На, – протянул Васька Димке воротник.

– Себе оставь, – буркнул Пуговкин, поправляя безворотниковую куртку.

– Зачем он мне?

– Вместо хвоста пришей… бычок… на память о «мировом» процессе, – процедил Димка, отворачиваясь. – Идём, Николя, – дёрнул меня за рукав. И мы поплелись домой.

– Димка! – крикнул вслед Васька. – А хочешь, – поставь мне щелчок и мир?

Пуговкин в ответ скривился и махнул рукой, мол, «надоели вы мне, хуже горькой редьки».

Больше Димка не брался примирять одноклассников, хоть многие его об этом просили.

– Сумели поссориться, умейте мириться, – бурчал он недовольно. – Или вот вам полезный совет: вообще не ссорьтесь по пустякам. Берите пример с меня и Зайкина.

Димка почти неделю ходил тихий, задумчивый.

– Хорошо, что я сейчас, в детстве, попробовал эту профессию, – сказал он вскоре мне. – Представляешь, такую неудачу потерпеть уже взрослым? В той жизни переучиваться некогда будет.

– Почему неудача? – искренне удивился я. – Васька с Рустиком помирились? Помирились! А ещё, Димыч, ты заметил, – Бычков перестал ставить щелчки?!

Димка удивлённо уставился на меня.

– Да? Как-то не обратил внимания.

– Ага!

– Хм-м, – хмыкнул Димка. Его брови «задумчиво» покраснели. – Значит, у меня получилось быть мировым судьёй?

– Конечно! Можешь и дальше судействовать.

– Нет, Николя, – печально вздохнув, ответил Димка. – Голова у меня одна.

– При чём здесь голова? – не понял его я.

Друг пояснил:

– Представляешь, если бы в тот день мне не воротник оторвали, а голову?

Я представил и громко захохотал. Димка подхватил мой смех.

Пуговкин в сапогах

В последнее время в Москве многие школы перестали устраивать утренники у себя и стали ходить на готовые праздники в разные Дворцы. Например, в прошлом году моя троюродная сестра веселилась в ДК «Московский» и ей очень понравилось. 

– Мы как первобытные, – возмутился Димка, узнав новость, что наша школа снова Новогоднюю ёлку будет проводить своими силами и в школе, – как будто в Зюзино нет всяких Дворцов.

– Дело не в этом, – вздохнул я, – просто наша директриса помешана на «добрых» традициях. Забыл, Марина Спиридоновна недавно на классном часе что говорила?

– Мы чтим традиции, – передразнил директрису Димыч, – поэтому мы – котики и зайчики, – добавил от себя.

И в точку попал.

За две недели до Нового года наша классная руководительница Марина Спиридоновна выбрала Димку, меня и Доньку для участия в новогоднем утреннике для мальков. Вернее, не выбрала, а назначила артистами. Так и сказала:

– Назначаю вас артистами. Поможете провести утренник для первых-четвёртых классов. Есть три роли: кот в сапогах, Снегурочка, Незнайка. Ещё – баба Яга, но ею буду я сама. А вы распределяйтесь, кем быть. И предупреждаю заранее: костюмы готовьте сами.

Димка сразу же занял роль кота в сапогах. Я начал возмущаться:

– А я, значит, Незнайка? Опять должен в глупцах ходить?

– Можешь быть Снегурочкой, – пошутил Димка. Донька засмеялась. Я разозлился.

– Просто у меня костюм готовый для кота, – начал оправдываться Пуговкин, увидев, что я злюсь.

– А у меня нет костюма.

– Вот видишь, – обрадовался Пуговкин. – Если бы я захотел стать Незнайкой, у нас бы у двоих не было костюмов, а так…

– А так, я – дурак! – вырвалось у меня.

Димка и Донька засмеялись, а мне стало обидно-преобидно, до слёз. «Друг называется, – подумал я. – Насмехается надо мной при девчонке».

– Колька, ты хороший, – вдруг сказала Донька.

– Ещё по голове меня погладь, – пробормотал я, подумав о ней: «Подлиза».

– А я? – тут же встрял Димка. – Я хороший?

Донька растерянно заморгала, почему-то покраснела и ответила:

– А, ты, Пуговкин… разный.

– А это хорошо или плохо?

– Это по-разному, – ответила уклончиво Донька.

– Погладь меняу, – замурлыкал вдруг Пуговкин, подлезая взъерошенной головой под её руку.

Она, вскрикнув: «Ты что?!», как ужаленная шарахнулась в сторону и зачем-то потрясла в воздухе той рукой, под которую подлез Димка. Я захохотал, – настолько уморительно всё у них получилось

– Я же репетировать начал, – пояснил Пуговкин Доне. А глаза у самого хитрющие стали. – Роль кота у меня, забыла что ли?

– Иван-дурак ты, а не кот! – выпалила Донька, надула губы и, чеканя шаг, ушла от нас.

– Хмыыр, – издал неопределённый звук Димка ей вслед. Я посмотрел на него и удивился, – Пуговкин в этот момент был похож на самого настоящего кота, обхрустевшегося китекетом. «Как быстро Димка вживается в роль, – подумал я. – Да-а, он талантлив во многом».  

До утренника оставалось совсем немного и мы, артисты, репетировали каждый день после уроков. Да! На репетициях я сделал маленькое, но радостное открытие: оказывается, Донькин взгляд перестал вырабатывать во мне мурашки! Если раньше я боялся смотреть на неё даже изредка и краем глаза, то теперь мог глазеть прямо и долго. И ничего! И хоть бы хны! И ни одной мурашечки! Может, просто все мурашки у меня повывелись? Кто знает. Но слушайте дальше.

Сценарий был обыкновенный. Всё, как и всегда. Я, Незнайка, изображал из себя непутёвого, задавал наиглупейшие вопросы и из-за моей непроходимой глупости Снегурочку-Доню похищал Кощей при помощи бабы Яги-Марины Спиридоновны. Кот в сапогах-Пуговкин отважно спасал Снегурочку, новогодний праздник и, вообще, был сплошным воплощением геройства.

В конце утренника ему, как самому сообразительному, отводилась ещё и ответственна роль зажигателя огней на ёлке. Весь фокус зажигания заключался в том, чтобы после того, как дети хором прокричат: «Раз, два, три, ёлочка гори!», в коридоре воткнуть вилку шнура с лампочками в розетку-удлинитель. Иначе ёлка никак не зажигалась.

Бедная, бедная Марина Спиридоновна! Этот утренник она запомнит на всю жизнь, и не только она, – все, кто был в тот день на нём. Наша классная руководительница, видимо, забыла, что нельзя Димку впутывать в серьёзные мероприятия и впускать в многолюдные места, – там, где Пуговкин, там и там-та-ра-рам.

Уже до утренника как-то всё не так пошло. Сначала потерялся нос Марины Спиридоновны. Нет, не родной, а накладной, бабкаёжкинский. Главное, с самого начала нос был, а потом куда-то делся. Я помню, как она его примеряла возле зеркала и всё повторяла: «До чего кривой и неудобный».

– Куда я дела свой нос? – начала она приставать ко всем. Мы, артисты, занятые собой, разводили руками и качали головами. – Ищите! – приказала строго Марина Спиридоновна, и все бросились искать. Всё перетормошили в кабинете труда, устроили настоящий кавардак, но не нашли.

– Что делать? Что делать? – запаниковала наша классная. – Этот нос – самая важная часть костюма. Без него я не баба Яга, а…

– Вот он! – неожиданно вскрикнул дед Мороз, и достал из просторного кармана шубы пластиковую загогулину, то есть накладной нос. – Когда я его туда сунул? – пробормотал удивлёно. 

– Уф, прямо от сердца отлегло, – с облегчением выдохнула Марина Спиридоновна. – А где Пуговкин? – вдруг с тревогой спросила у меня, посмотрев на часы.

Я начал звонить другу и получил ответ: «Абонент недоступен».

Димка конкретно опаздывал.

На тот момент все артисты, а именно: баба Яга – Марина Спиридоновна, Снегурочка – Донька, Кощей – крепыш Ватрушкин из 11 «Б», дед Мороз – молодой учитель музыки Вадим Вадимович (по-другому Вадь Вадич) и я, Незнайка, успели переодеться.

А Димки всё не было.

– Ладно, вы идите к спортзалу, я его одна подожду. Мне ещё не скоро выступать, – упавшим голосом сказала Марина Спиридоновна.

– Могу я подождать, – предложил Вадь Вадич, – мой выход тоже не скоро.

– Нет, будьте там наготове, – отказалась Марина Спиридоновна. – А я уж встречу этого… кота!

Мы поплелись к двери, и в этот самый момент в кабинет влетел запыхавшийся Пуговкин с двумя пакетами. Его брови виновато краснели. Все облегчённо вздохнули.

– Наконец-то! – обрадовалась Марина Спиридоновна, и чуть не бросилась его обнимать, но сдержалась.

Димка, брякнув пакеты на пол, с хода начал тараторить-оправдываться: «Марина Спиридоновна, я бегал к бабушке, а потом к папиному другу за сапогами, летел стремительно, как ветер, вдруг споткнулся и упал, забыл, куда бежал, вернулся к бабушкиному дому, чтобы вспомнить, куда мне надо, вспомнил и снова побежал ещё быстрее, нёсся, как пуля, надеюсь, не опоздал? Ах, да, я ещё кота встретил чёрного, он дорогу перебежал, я, естественно, обогнул то место…», – он говорил быстро-быстро, бессвязно и без передышки. Марина Спиридоновна даже словечка не могла вставить в бесконечный оправдательный поток и только в раздражении теребила накладной крючковатый нос: то поднимала его на лоб, то сажала на собственный нос, то, совсем сняв, крутила в руках. Она злилась.

Мне, если честно, было смешно смотреть на Димку, который, правдиво вылупившись на красную от злости и грима Марину Спиридоновну, строчил как пулемёт. Остальные тоже еле сдерживались, чтобы не засмеяться. Я видел, как крепыш Кощей-Ватрушкин насмешливо переглядывался с Вадь Вадичем, а Донька кусала губы, сдерживая смех. Всем было весело, кроме нашей классной. Оно и понятно, ведь, она не только роль бабы Яги играла, а ещё и отвечала за проведение утренника в целом.

Димка тем временем вытряхнул содержимое одного пакета на пол и продолжал выплёскиваться, словно переполненный, кипящий чайник на плите: «Марина Спиридоновна, будьте спок, сейчас мигом, у меня всё есть, только утюг скажите где, и нитки с иголкой, а то ухо оторвалось, я пришьюсь и отутюжусь…» – он показал всем сморщенную тряпочку и мятую перемятую вязаную шляпу с широкими полями. На макушке шляпы торчало тряпичное ушко, второе ухо Димка извлёк со дна пакета.

– Почему опоздал?! – взорвалась-таки Марина Спиридоновна.

– Костюм искал.

– Я же предупреждала, чтобы костюм был готов заранее.

– Он и был готов, всегда готов, ещё с папиного детства готовенький лежал, – вытряхивая из второго пакета громадные болотные сапожищи, с невозмутимым видом отреагировал Димка. – Я же сказал, что бегал к бабушке, а она забыла, куда его убрала. Искала.

– Он ещё и не глаженный? – схватилась за голову Марина Спиридоновна, только-только сообразив, что сморщенная тряпочка, похожая на половую тряпку – это рыцарская или котовская, не знаю как точнее, накидка. – Пуговкин, будь я настоящей бабой Ягой, съела бы тебя без соли, – зловеще прокаркала она, приблизившись к Димкному носу-пуговке накладным носом-крючком. – Утюжиться, – достав из шкафа утюг, сунула его в руки Пуговкину.

– На чём? – развёл руками Димка.

– Вот тебе скатерть. Хорошо, что в кабинете труда всё есть. И смотррри у меня! – погрозила пальцем Марина Спиридоновна. – Не подведи, Пуговкин, – попросила уже умоляющим тоном. – Про зажигание огней не забыл?

– Будьте спок, Марина Спиридоновна. Отутюжусь, переоденусь, загримируюсь, зажгусь…

Больше сдерживаться не было сил, – все засмеялись.

– То есть зажгу, – поправился Димка. – Я ещё вам, Марина Спиридоновна, покажу, как сражаются коты в сапогах. Вы ещё побегаете от меня, – и подмигнул Доньке. Донька хихикнула.

– Ну-ну, – произнесла скептически Марина Спиридоновна, глянула на часы и вскрикнула: – Ой, мы же опаздываем! Доня, бегом, вперёд! Уже твой выход…

Всех мальков согнали в спортзал. В коридоре стояли только мы, артисты, и охраняющие вход старшеклассники, которые не давали малышам «выходить из Нового года». Так велела завуч.

– Назад. Нельзя. Куда лезешь? – нудно отвечали они настырным малькам, пытающимся вырваться из праздника. – Веселитесь, – заталкивали их обратно.  

Утренник протекал вяло, хоть мы и старались изо всех сил. Чего-то не хватало нам, артистам. То я запинался на полуслове, то Донька закатывала глаза, забыв нужные слова, то Марина Спиридоновна говорила совсем не так и не то, что положено по сценарию. Короче, худо-бедно дошли до похищения Доньки Кощеем.

Погас свет. Стало темно (окна спортзала, по подсказке Пуговкина, в этом году завесили огромными новогодними картинами). В темноте заиграла страшная музыка. Завыла баба Яга, запищала испуганно Снегурочка и ещё несколько мальков… – крепыш Ватрушкин похитил Доньку, то есть увёл под ёлку. Они там присели, затихли. Включился свет. Мы с Мариной Спиридоновной тоже затихли, ожидая Димкиного выхода.

Кот в сапогах задерживался. Баба Яга занервничала, начала гладить накладной нос и что-то бубнить. Я тоже заволновался и вдруг со стороны коридора послышался страшный грохот, будто камни по полу катили. Потом раздался хохот охранников-старшеклассников и под эти звуки в спортзал ввалился кот в сапогах.

Димка, всегда умел вносить разнообразие в скучную жизнь, но в тот день он превзошел сам себя. Во-первых, сапоги! Глядя на Пуговкина сразу можно было понять, что он кот в сапогах. Димка всей длиной ног ушёл в высокие сапожища сорокпоследнего размера. Это ещё притом, что широкие верхние части болотных сапог были опущены книзу. Пуговкин смотрелся как  циркуль, стоящий в двух стаканах. Умора!

Во-вторых, на плохо отутюженной накидке красовалась треугольная дыра. «Спалил утюгом!» – догадался я, заталкивая вырывающийся нервный смешок внутрь себя. А зал хохотал. Мальки радостно хлопали в ладоши, думая, что всё специально так задумано. «Пуговкин пришёл!» – понеслось по пёстрым рядам. «Ура!» – крикнул кто-то. Димка приветливо помахал руками и, грохоча сапожищами, понёсся вокруг ёлки.

– Кто тут безобразничает? – грозно закричал он совсем не по тексту. – Кто посмел похитить Снегурочку? – опять слепил отсебятину. – Где ты, недруг, друг Кощей? – совсем запутанно проорал Димка и загрохотал в сторону бабы Яги. – Кощея не видели, бабушка? – спросил у неё. Марина Спиридоновна немо помотала головой и взволнованно схватилась за нос, не зная, как снова вклиниться в представление. Она растерялась. Димка всё-всё говорил и делал не по сценарию...

…Если сначала я наблюдал за Пуговкиным со стороны и хохотал от души вместе со зрителями, то вскоре дошла очередь и до меня.

– А это что за гриб под шляпой?

– Я – Незнайка, – не растерявшись, подыграл я другу.

– А-а, – махнул на меня Димка-кот в сапогах, – ты не гриб, оказывается, а… лопух. Снегурочку проворонил. Вот тебе, – и, схватив мою соломенную шляпу за широкие поля, дёрнул книзу. Димка не знал, что шляпа была древняя, ветхая – моя голова, пронизав макушку, вынырнула через дыру. Шляпа стала воротником. 

– Привет, – сказал я первое, что пришло на ум.

– Пардон, не хотел, – смутился Димка. Поклонился мне, сняв свою шляпу вместе с ушами.

– Ничего, ничего, – пробормотал я, сажая бездонную шляпу на место, на макушку.

Димка ещё раз мне поклонился и, выхватив деревянную шпагу из картонных ножен, под всеобщий хохот снова помчался по кругу. Смеялись все, в том числе учителя первых-третьих классов. Громче всех – завуч. У неё даже слёзы на глазах выступили. Под ёлкой тонко и высоко хихикала Снегурочка, рядом закатывался Кощей.

– Не уйти Кощею от возмездия, – предупредил Димка Марину Спиридоновну, снова догрохотав до неё. Баба Яга в ответ зловеще захохотала и, побежала вокруг ёлки, завывая и выкрикивая слова из текста:

– У-у-у, не будет больше праздников! У-у-у, не будет больше смеха!  

Димка, размахивая шпагой, загрохотал за ней. Догнал. Забежав спереди, резко выкинул правую руку со шпагой вперёд, одновременно хотел сделать красивый выпад коленом, но, споткнувшись о нос левого сапога, который постоянно заворачивался в середину, растянулся на полу.

Дикий хохот взвился до потолка. Мальки захлопали, а Марина Спиридоновна чуть не заплакала. Димка некоторое время побарахтался на полу, – подняться на ноги ему мешали сапожища, потом, встав на карачки, дополз до Кощея со Снегурочкой и выкрикнул:

– Вот ты где притаился, Кощей! Выходи на бой! – затем приговаривая: – Выходи, трусливый нелюдь, – начал тыкать в хохочущего Ватрушкина деревянной шпагой. Кощей просто умирал от смеха. Очень смешливым оказался. Он, ухахатываясь, выполз из-под ёлки и поднял руки вверх. Так Пуговкин-кот его и победил.

Димка скомкал и перепутал весь сценарий. Ходил, хозяйничал: делал и говорил, что хотел. Раскрасневшаяся Баба Яга-Марина Спиридоновна кроме завываний и истеричного хохота ничего вставить не могла. Мы с Кощеем тоже только поддакивали Пуговкину. Я всё думал: «Как позвать деда Мороза?». По идее это должна была сделать Снегурочка, но она, кажется, позабыла в качестве кого и где находится. Донька безотрывно смотрела на Пуговкина и хихикала, как ненормальная, даже там где не смешно. Хорошо, хоть, Вадь Вадич оказался догадливым дедом Морозом и, не дожидаясь, когда его позовут, пришёл сам. Тут всё встало на место. Всё пошло, как было задумано: хороводы, песни, танцы, игры, конкурсы.

Димку Марина Спиридоновна выпроводила в коридор, чтобы он оттуда караулил момент зажигания ёлки. Теперь весь зал удивлял Вадь Вадич. Из него получился замечательный дед Мороз. Он приготовил много новых конкурсов, о которых на репетиции не говорил ни слова. Участвовали все: артисты, учителя и даже завуч. Было весело.

Наступил момент зажигания ёлки. Дети три раза крикнули волшебные слова: «Раз, два, три – ёлочка гори!», а она раз!… и не зажглась. Крикнули ещё раз. Потом ещё два раза… Марина Спиридоновна опять занервничала. Донька принялась скучающе глазеть по сторонам. Крепыш Ватрушкин тяжело вздыхал рядом с ней. Я видел, что они устали. Им, как и мне, скорее хотелось закончить выступать и удрать домой. Но Вадь Вадич решил дотянуть утренник, завершить его достойно. Он придумал хитрый ход:

– Елочке так понравились ваши песни, танцы, вот она и не торопится зажигаться. Почитайте-ка ещё стихи. Кто первый? – спросил громко детвору, а мне незаметно шепнул: – крикни Пуговкину, пусть зажигает.

Я помчался из зала. Увидел у выхода пацанёнка, с хода велел:

– Крикни: «Пуговкин, зажигай!»

Малёк, выскочив в коридор, завопил:

– Пуговкин, зажигай! 

Я вылетел вслед за ним и поперхнулся готовым выкриком: «Пуг… ов...» – Димки на месте не было! Он испарился вместе с удлинителем, который был заранее протянут из кабинета труда. Только сапожища стояли в углу, и валялась рядом шляпа. Я не знал, что и подумать. Крича вразнобой: «Пуговкин, зажигай!», выскочили ещё три мальца, сразу за ними вышел Кощей.

– Пуговкин! – гаркнул он. Увидел сапоги и растерянно добавил: – зажигай.

Раздражённо бормоча: «Пуговкин, не тормози, зажигай», появилась Донька. За ней выпорхнули две упитанные снежинки.

– А где Пуговкин? – спросили они у меня, теребя пышные юбочки.

– А зачем он вам? – задал я глупый вопрос, как и полагалось Незнайке.

– Если увидите, то передайте, пожалуйста: «Пуговкин, зажигай!»

– Пуговкин, почему не зажигаешь?! – вылетела баба Яга с перекошенным от злости лицом.

И в этот момент из другого конца коридора послышалось:

– Будьте спок, Марина Спиридоновна! Сейчас зажгу… – Димка нёсся по длинному коридору с розеткой-удлинителем в одной руке и раздувшимся пакетом в другой.

– Успел? – на ходу швыряя пакет к стене, задыхаясь и сгибаясь пополам от быстрого бега, спросил у нас.

– Почти, – ехидно ответила Донька.

– Ты где был?! – взвыла баба Яга.

– Домой бегал.

– Зачем? – в один голос удивились мы.

– Вот за этой ерундовиной, – потряс Димка удлинителем. – Я когда выскочил в коридор ждать «Раз, два, три…», то увидел, что удлинителя-то нет. Стибрил кто-то. Наверное, старшики, которые охранниками были.

– И ты побежал домой? – недоверчивым тоном поинтересовалась Марина Спиридоновна.

– Сразу же.

– Ладно, твои байки мы потом послушаем, а сейчас Ватрушкин, я, ты, – указала она на меня, – бежим в зал доводить утренник до бесконечного конца, а ты, Пуговкин, – Марина Спиридоновна, дико выпучив глаза, совсем непедагогично потрясла перед Димкиным носом кулаком, – зажигай! Доня, стереги Пуговкина.

– Нет! – испуганно выкрикнул Димка. – Не надо меня стеречь, что я… гусь лапчатый? – придумал смешное сравнение. – Пусть Доня вам помогает, а я больше не подведу. Чесслово. Будьте спок, Марина Спиридоновна! Иди, иди… – Димка аккуратно подтолкнул Доньку в спину. Зачем-то подмигнул мне.

«А что Пуговкин в пакете притащил?» – прошмыгнула в моей усталой голове подозрительная мысль, но ухватить её за хвост я не попытался, – не до этого было. Вбежал вслед за Ватрушкиным в спортзал, а там дед Мороз разгулялся: танцевал вприсядку. Вадь Вадич оказался азартным танцором. Мало того, сам лихо отплясывал, вытащил в круг завуча, физрука и ещё несколько учителей, – заставил их три раза пройтись под «Барыню» вокруг ёлки. Марина Спиридоновна, не выдержав, подскочила к Морозу-затейнику и заголосила:

– Пляски-танцы прекращаются, ёлка наша зажигается!

– Точно, точно детвора, – спохватился Вадь Вадич, – ёлку зажигать пора. Встанем снова в общий круг, – начал поднимать с мест уставших мальков. Мы бросились помогать ему. – Крикнем дружно раз, два… – не успел сказать «три», – неожиданно погас свет, – под всеобщие охи и ахи в спортзал медленно вкатилось мигающее цветными огоньками чудо-юдо на колёсиках. Остановилось поодаль от ёлки. Зрители заликовали, а мы, артисты, застыли в изумлении. Такого в сценарии близко не было.

– Вас приветствует супер-мега зажигатель ёлок! – жизнерадостно сообщило чудо-юдо Димкиным голосом.

Да, это был великий придумщик Пуговкин! Весь с головы до пят увешенный гирляндой, он, с опаской поглядывая на влачившийся за ним провод-хвост, остановился недалеко от входа. Вдруг, нелепо вскидывая руки, задёргался туда-сюда, и начал читать реп:

– Модная тема: ель, хоровод…

Кто зажигает сегодня народ?

Пуговкин Димка! Клёво! Держись!

Эй, не скучай, народ, веселись… – и «народ», разомкнув круг хоровода, бросился от ёлки к Пуговкину, подмигивающему огнями. Детвора взяла его в плотное кольцо. Каждый хотел дотронуться хоть до одной лампочки. Я и Донька растерянно переглянулись. Было темно, но не настолько, чтобы не разглядеть, как трясётся от смеха Ватрушкин, а Вадь Вадич успокаивает Марину Спиридоновну. Завуч и учителя изумлённо качали головами, неуверенно хлопали в ладоши и ждали продолжения. Им Димкина фишка явно понравилась.

– Отвалите пиявки! – тем временем отбивался Пуговкин от мальков, пытаясь вырваться из плена.

– Тебе помощь? – подошли мы с Донькой.

– Быстро! Быстро разгоните шмакодявок, – запричитал Димка. – Скорее, пока свет не включили. Хотел сюрприз сделать, эх! – пробормотал, поправляя провод от гирлянды, который дети нещадно топтали.

Дариновски и я, перекидываясь мыслями: «Где Димыч такую длиннющую гирлянду откопал?», начали отгонять липучих назойливых мальков. Отцепляли одного, – на смену подлетал другой. Не дети, а мухи. К нам подключился Ватрушкин. Вадь Вадич тоже что-то басил издали и уже направлялся в нашу сторону…

– ЩАААС КАААК ШАНДАРАХНУ ТОКОМ… – внезапно заорал Пуговкин страшным голосом. Детвора испуганно отпрянула от него на шаг. Даже я вздрогнул от неожиданности. – Я ПОД НАПРЯЖЕНИЕМ ОПАСЕН ДЛЯ ЖИЗНИ! КАК ВЛУПЛЮ ДВЕСТИ ВАТТ… – добавил пронзительным голосом Димка-маяк, бешено размахивая руками, чтобы создать пространство вокруг себя. – Хотите фокус? – неожиданно предложил.

– Да!

– Тогда быстро разбежались! – велел командирским голосом.

Дети рассыпались кто куда. Димка, выкидывая вперёд руки, осторожно катаясь взад-вперёд, снова запричитал в стиле реп: 

– Новый год, Новый год

Каждый год настаёт.

Мандарины, конфеты –

Не доесть до рассвета…

Веселитесь, мальки,

Раз, два, три, раз, два, три…

Эй,  в костюмах народ

Соберись в хоровод!

Раз, два, три, раз, два, три,

Ну-ка, ёлка, гори…

Как ни странно, все-все, скучившись в темноте, с большим интересом слушали Пуговкино сочинительство и с восхищением смотрели на неуклюжие танцевальные движения, которые он пытался изобразить на роликах. – А теперь фокус-шмокус-дримпампокус! – проорал Димка дурным голосом и с места ринулся на ёлку.

– Ах! – выдохнули все зрители одновременно, потому что провод от гирлянды резко натянулся, Димка откатился назад и, будто не веря, что длины не хватает, настырно дёрнулся вперёд, – опять назад, – взбрыкнул нелепо ногами и плашмя, во весь рост, шмякнулся спиной на пол. «Нервно» мигнул огоньками и погас. Повисла тишина. 

Хлоп! – вдруг оглушительно «разорвалась» хлопушка невесть откуда появившаяся в Димкиных руках, а ещё он, как фокусник, незаметно выудил из кармана лазерную указку. С положения лёжа поймал светящейся точкой перламутровый шар, висящий на лохматой ветке, – звонко приказал:

– Зажгись! – тут же по ёлке побежали-заскакали весёлые огоньки.

– Ура! – взорвался спортзал радостными криками мальков. Они запрыгали возле ёлки, заплясали вокруг Пуговкина, валяющегося на полу, осыпанного конфетти и улыбающегося во всю ширь. 

После утренника я, еле скрывая обиду, спросил у друга:

– Кто был в напарниках? Кто ёлку зажёг после хлопка? Новый друг нашёлся? Думаешь, я бы не справился с этой ролью? Эх, ты.

– Расслабься, Николя, – успокаивающе хлопнул Димка меня по спине. – Рассказать о фишке не успел, потому что идея в голову пришла, пока за удлинителем бежал. Главное, мигом всё придумалось и нужные вещи дома нашлись. Ёлку включить после условного сигнала дядю Ваню с вахты попросил. А что, сюрприз удался хоть? – поинтересовался, беспокойно заглядывая мне в глаза.

– Будь спок! Высший класс! – похвалил его я, чувствуя, как обида улетучилась.

А уж завуч, завуч-то! Радовалась как ребёнок, сам видел, и, сам слышал, как похвалила Марину Спиридоновну за интересный сценарий, за нестандартный подход к зажиганию ёлки, за удачный подбор артистов. Особенно распиналась по поводу Пуговкина.

– Юморист! – восхищённо цокала языком. – Талантлив.

– Очень талантлив, – скривившись, как от зубной боли, согласилась наша классная. 

Потом было ещё много праздничных концертов, куда требовались артисты, но Марина Спиридоновна никогда и никуда Димку не назначала, хоть он и просился. Почему? Я этого понять не могу. Не права Марина Спиридоновна, ох, как не права, ведь, Пуговкин умеет зажигать. Согласны?

Серафим крылатый

Димыч на меня всегда бурчит, когда я отказываюсь идти на улицу из-за домашек. Я ему миллион раз объяснял, что это не просто Я отказываюсь, а какой-то внутренний Я, другой, который управляет моей совестью, а когда совесть в плену, мне тяжело делать что-то неправильное.

«Глупые отмазки», – сердится Пуговкин и на следующий день снова звонит.

Вот недавно…

– Идём гулять.

– Некогда.

– Чем занят?

– Сочинением «Достопримечательности родного города».

– Ты до сих пор не накалякал? Ты же в Москве живёшь, а не в каком-нибудь Затютюкинске. Банально перечисляешь самые красивые места Москвы.

– Их много.

– Будь спок, сейчас надиктую. Отсеиваешь лишнее и делаешь топ десять,… нет, пяти хватит, – начал уверенно руководить Пуговкин процессом. – Записывай! Храм Христа Спасителя, Патриаршие пруды, Нескучный сад, Спасская башня, Воробьёвы горы… слушай! Напиши так: «Я прихожу на смотровую площадку на Воробьёвых горах и любуюсь оттуда…

– Димыч, можно я сам?

– Значит, гулять не идём?

– Не сегодня.

– Пока.

Странно, Димка обиделся, а я даже не расстроился, потому что слишком сильно задумался о родном городе. Мне не нравилось, что многие старинные здания стали незаметными рядом с нелепыми современными постройками. «Ещё в Москве не всегда чисто. Люди ходят по газонам, автомобили заезжают на тротуары… Стоп! – остановил я себя. – Надо написать о хорошем, а то вместо пятёрки тройку получу».

Я рассказал о Зюзинском Храме святых Бориса и Глеба, в котором есть воскресная школа. Не забыл о другом Храме преподобной Евфросинии на Нахимовском проспекте, о памятнике Дмитрию Донскому и его жене Великой Евфросинии и о том, что наш район раньше был не частью Москвы, а небольшим селом, принадлежавшим знатному княжескому роду Прозоровских. Эти князья являются потомками ярославских Рюриковичей, первых князей Руси,… а название села от имени опричника Ивана Грозного – Василия Зюзина…

– Отличное сочинение написал Коля Зайкин. У него, единственного, описание достопримечательностей не совпадает с другими работами. Сразу видно, отнёсся к выполнению домашней работы ответственно, – похвалила меня учительница.

Я подумал, что Пуговкин сейчас подковыривать меня начнёт, а он…

Димка смотрел на Доньку!

И я понял, что Дариновски Димычу совсем не разонравилась, он просто очень умело притворился, что разлюбил её. Искусно изображал равнодушие. Я понаблюдал за ним, а потом резанул прямо в лоб:

– Колись, друг, тебе до сих пор нравится эта глазастая сова?

Димка попытался выкрутиться: что-то начал бубнить себе под нос, юлить передо мной, но я был настойчивым:

– Расскажи всё без утайки, откройся. Между настоящими друзьями не может быть тайн.

Он и признался:

– Я хотел в какую-нибудь другую девчонку втюриться, но не смог, не нашёл лучше Доньки.

– А зачем притворялся, что она тебе разонравилась? – строго спросил я.

– Чтобы позлить её, – объяснил Димка. – Оказывается, равнодушие притягивает. Вот в чём фишка. Видел, как она теперь с меня глаз не сводит и с подругами ходит там, где я? И всегда хоть слово, но скажет в мою сторону.

– Ага! – вспомнил я тут же. – Вчера Донька тебя болваном назвала.

– Правда?! – обрадовался Димка. – Вот видишь?! Раньше не называла, потому что не замечала, а теперь назвала… – и Димкины брови покраснели от счастья.

– Димка, а разве нельзя без любви? – расстроился я за него, а больше за себя, вернее за нас обоих, вспомнив, как однажды чуть не поссорились из-за его влюблённости.

– Не знаю, как другим, а мне нельзя, – вздохнул Пуговкин. – Любовь окрыляет.

Я чуть не захохотал, представив крылатого Пуговкина с влюблённым, то есть глупым выражением лица, порхающего над головой неприступной Дони. 

– Ладно, уж, – посмеиваясь, хлопнул друга по плечу. – Люби свою глазастую, Серафим ты мой крылатый.

– Кто-кто? – вытаращился на меня Пуговкин.

– А-а, – отмахнулся я, потому что не знал, кто такой Серафим и почему крылатый, просто на языке вертелось, вот и ляпнул.

– Нет, ты не ускользай от ответа, – прицепился вдруг Димка. – Ответь, кто такой Серафим.

– Не знаю я!

– Так узнай! – приказал Пуговкин. – Мне в голову идея пришла, и твой Серафим очень даже может пригодиться.

– Чем он может пригодиться?

– Звучит классно, – вдруг о чём-то задумавшись, отозвался Димка и глухо продолжил: – Серафим крылатый… есть в этом что-то романтическое.

– Оба-на, теперь тебя на романтику потянуло! Давай, выкладывай, что на этот раз нафантазировал.

– Мне срочно нужен псевдоним.

– Ого! Писателем стать решил?

– Не то чтобы писателем, хотя, в некотором роде – да. Вернее, поэтом  и то на время, – пустился в длительное объяснение Димка.

– Говори короче.

– Нужен псевдоним на пару часиков, пока Доньке на день Святого Валентина стихотворение посвящу. Не могу же я подписаться «Пуговкин»?

– Чтооо?! – вылупился я на друга. – Ты хочешь подписать Валентинку? Доньке?

Димка кивнул и опустил глаза.

«Да, влип Димыч, раз дело до Валентинок дошло», – с горечью подумал я. – На этот раз куда серьёзнее, чем в прошлый раз. Подложить жабу и толкнуть – это норма, но посвятить стихотворение, да ещё подарить валентинку… неужели конец нашей дружбе?»

– Пуговкин, друг, – неожиданно охрипнув, сказал я. – Ну, ты же понимаешь, что после валентинки должен будешь портфели за ней таскать, мороженое покупать и всё такое прочее?

Димка, не поднимая глаз, покивал.

– А я? – упавшим голосом спросил я.

В глазах у меня предательски защипало.

– Можно втроём дружить… – с надеждой промямлил Димка, продолжая пялиться в землю.

– С девчонками дружить невозможно! Они сразу командовать начинают. А я не люблю командиров. Родителей и учителей хватает, – высказался я и, развернувшись, пошёл прочь, правда, очень медленно. Удалялся нарочно долго, полз как улитка, ждал, что друг окликнет, остановит меня, но… Димка молчал и тогда, я, сорвавшись с места, быстро побежал.

– Николя, ты куда? – послышался растерянный Димкин голос, но я не остановился. Бежал, слизывая с лица непрошеные слёзы. В меня вселилось какое-то упрямство. «Пусть! Пусть! Пусть!» – стучало в голове.

Мы помирились быстро, вернее я перестал дуться на Пуговкина. Димка уже через минуту после моего бегства позвонил мне на мобильник и скороговоркой выпалил: «Николя, ты чего удрал? Пока я изображал раскаяние, в землю смотрел, ты взял и смылся. Я тебе кричал, кричал, а ты как метеор летел. Ты что, обиделся из-за Доньки? Если ты против, то я не буду ничего ей посвящать, да ну её…» – на этой Димкиной фразе мне вдруг стало стыдно. «Раскис, как нюня, – разозлился я на себя. – Димка готов таким высоким чувством пожертвовать ради нашей дружбы, а я эгоист».

– Я не обиделся, Димыч, – наигранно весело ответил другу, выталкивая из себя остатки обиды. – Просто скорее побежал домой спросить у дедушки о Серафиме… крылатом.

– А-а-а, – с сомнением в голосе протянул Димка. – Позвонишь потом?

– Обязательно! – заверил я его. – Жди.

И вскоре позвонил.

– Ангелочек ты мой шестикрылый, – без вступления запел я в телефонную трубку.

– Николя, ты чего? Чипсов обхрустелся или колы опился?

– Серафим ты мой ненаглядный, как тебе порхается? – продолжил я, еле сдерживая смех.

– Серафим – ангел? – догадался Димыч.

Я засмеялся и выдал информацию:

– Серафим по христианской мифологии – ангел, изображённый шестикрылым.

– Ух, ты! – удивился вдалеке Димкин голос. – Ну и псевдонимчик я себе выбрал.

– Ага! Конспирация будет на высшем уровне, как говорится, комар носа не подточит, – уверил я Димку.

– Донька носа не подточит, – поправил меня Пуговкин и захохотал.

– Короче, пиши скорее стихотворение.

– А я уже…

– Как? Так быстро?

– Меня ты красотой сразила, – откашлявшись, начала надрываться трубка. – Вошла, взглянула и убила! – Я невольно передёрнулся, вспомнив мурашки от Донькиного взгляда. Да, тут Димка в точку попал. – Твой ум, как лезвие ножа. И, видно, добрая душа… – на этом месте я хмыкнул, подумав: «Добрячку нашёл». – Ночами мучаюсь, – не сплю. И скоро от любви умру! Что скажешь?

– Отпад! Неужели сам дотумкался?

– Ну, ты, друг, даёшь, «дотумкался», – передразнил меня Пуговкин. – Разве стихотворение можно натумкать? Я же не сочинение писал, где надо всё из памяти выковыривать, это – поэзия! Стихи или пишутся за минуту, или совсем не пишутся. Понимать надо!

– Растёшь, Димыч! – нарочно похвалил я друга. – Да, любовь тебе только на пользу: умнеешь не по дням, а по часам, даже по минутам. Может, так и тройки исправишь, – съязвил, не удержавшись.

– Опять оценками попрекаешь?! – психанул Димка и бросил трубку.

«Помирились, называется, – расстроился я. – Балбес, – сильно рассердился на себя. – Знаю ведь, что не любит Димыч об учёбе говорить».

Пока я занимался самоедством, Димка завалился собственной персоной и, как ни в чём не бывало, заговорил с порога:

– Нужен ангел из картона. Ты, Николя, нарисуй, а я вырежу и разукрашу.

– Каких размеров?

– Вот таких, – развёл Димка руками в стороны примерно сантиметров на пятьдесят.

– Ты что, обалдел? Валентинищу дарить собрался вместо Валентинки?

– Рисуй, как я сказал! – упрямо велел Пуговкин. – Большая любовь требует много места. У меня столько чувств, что на крохотной открытке не уместить.

Я, вздохнув, полез в письменный стол за картоном. Димкина деятельность меня напрягала. «Почему я ни в кого не влюбляюсь? – подумал раздражённо. – И ничего, живу себе распрекрасно!»

Мне всегда нравилось писать и рисовать. Все меня хвалили, а в нашем классе я считаюсь лучшим сочинителем и художником.

Димкиного Серафима начинал рисовать неохотно, но увлёкся и изобразил такого ангела с шестью крылышками, что закачаешься. Мне самому очень понравилось, только Димка не оценил моего шедевра.

– Пузан какой-то получился, – сказал, критически рассматривая рисунок. – Шестикрылый толстун, ха-ха.

Ох, и обиделся я!

– Сам ты пузан! – швырнул картон с рисунком на пол. – Ты, Димыч, в изобразительном искусстве ничего не соображаешь. Все ангелы так рисуются.

– Ладно, ладно, – примирительно протянул Пуговкин, поднимая с пола рисунок. – Я внимательнее рассмотрел, – ничего, оказывается. Симпатяга парень вышел. Только шесть крыльев, не многовато ли для одного? Стрекозу напоминает…

– Так! Пуговкин! – встал я перед другом, скрестив руки на груди. Ты заказывал Серафима?

– Его, – подтвердил Димка.

– Вот и не капризничай. Я не могу рисовать отсебятину. Положено Серафиму шесть крыльев – получи!

– Спасибо, – картинно поклонился мне Пуговкин.

– Будь здоров! – ответил я, поклонившись в ответ.

И мы засмеялись.

В тот день, когда все подкидывали друг другу Валентинки, Пуговкин пришёл в класс раньше всех, и положил на парту, за которой сидела Донька, свой (нарисованный мной, хе-хе) подарочек, завёрнутый в фольгу.

Когда Донька развернула Серафима, то охнула от радости. Все рядом стоящие девчонки ахнули от удивления, а я эхнул от разочарования, – Димка испортил Серафима: превратил небесного ангела в разбитного парня, пририсовав тёмные очки и зубы.

– Ты что с ним сделал? Вот теперь он точно не ангел, а стрекоз какой-то, – еле сдерживая гнев, прошипел я. 

– Тсс, – отмахнулся от меня Димка, наблюдая за реакцией Доньки. На неё в этот момент все смотрели. Никогда и никому не дарили таких Валентинок. Девчонки завистливо вздыхали, а мальчишки гадали: кто? – Я стихотворение с обратной стороны накатал, – зашептал Димка, продолжая коситься на Доньку. – Подписался: «Серафим – псевдоним». Как думаешь, догадается? – то ли с испугом, то ли с надеждой, спросил у меня.

– Вряд ли, – прошептал я, – хотя… – пожал плечами, – кто знает? Разве их, этих Донек, поймёшь? У девчонок всё ни как у нормальных людей.

К великому Димкиному разочарованию Донька так и не догадалась от кого Валентинка. Больше всего Пуговкина расстроило то, что она решила, – «подарочек» кто-то из старшеклассников подкинул. «Может, это от Серёги Филиппова из 7 «А»? – делилась она догадкой с подружками, – СЕР плюс ФИЛ, почти Серафим».

– Примитив, – буркнул Димка, услышав Донькины слова.

– Во-во, – обрадовался я. – Никого полёта мысли, фантазии…

– А ты чего радуешься? – накинулся вдруг он на меня.

– Может, зарыдать горючими слезами? – ехидно поинтересовался я. – Подписался бы тогда «Пуговица», а не «Серафим». Будь я Донькой, тоже бы ходил и репу чесал, – и тут же изобразил чесание репы.

Димка засмеялся.

– Ну да, переборщил, кажется, – согласился он и тоже почесал затылок. – Как теперь быть?

Мне хотелось крикнуть: «Забудь о ней думать!», но я только плечами пожал.

Я хотел, желал, мечтал, что Димкина любовь улетучится, и, думаю, всё бы так и произошло, если бы не…

Доньку вдруг положили в больницу. Она заразилась редким, особо опасным вирусом гриппа. Димка без раздумий на второй же день, как узнал о её болезни, заявил:

– Завтра после уроков поедим к Дариновски!

«Надо больно, – мысленно огрызнулся я. – Тебе надо, ты и ездий к сове глазастой». Ох, как мне хотелось сказать всё это вслух, но вместо этих слов я покорно промямлил:

– Хорошо, Димыч. Только надо гостинцев купить, нельзя же к больной с пустыми руками идти. У тебя деньги есть?

– Денег нет и не надо. На дорогу есть единый проездной. Там на двоих точняк хватит. А гостинцы не нужны. Мы не будем к ней заходить, нас не пропустят, – грипп заразный, тем более этот, редкий, особо опасный, – Димка на секунду задумался. Я понял, – он что-то замышляет. «Сейчас опять выдаст фишку», – только успел подумать, как Димыч обрадовано воскликнул: – Мы вылепим Серафима! Крылатого.

– Крык, – вырвался из меня досадливый звук.

– Ты чего крякаешь?

– Не крякаю, а говорю – класс! – выкрутился я.  

Димка заранее выведал у Донькиных подруг, в какой больнице она лежит, и на каком этаже.

– Морозовская детская больница, – прочитал по бумажке, – где эта больничка? – уставился на меня.

– Без понятия.

– Ты же хорошо знаешь Москву, – съязвил Димка, – оказывается, зря тебе за то сочинение пятёрку поставили, – с опозданием, но подковырнул.

– Димыч, если бы ты спросил, где ВДНХ или Красная площадь, я бы сразу ответил.

– Удивил! Где Красная площадь и ВДНХ знают не только москвичи, каждый приезжий. А! – стукнул он себя по лбу, – я же недавно навигатор закачал, сейчас посмотрим… вот: 4-й Добрынинский переулок, дом 1, так, так… находится рядом с метро Серпуховская, Добрынинская, Октябрьская. Всё. Завтра к Доньке!

На следующий день Димыч притащил в школу два огромных картонных крыла. И мы как два придурка таскались с этими крыльями сначала по школе, потом по Москве. Когда прибыли на место, Димка разочарованно огляделся.

– М-да, здесь не фонтан. Надо примерно высчитать, где находится Донькина палата…

Я в который раз удивился, как действовала на него влюблённость: сразу математиком заделался. Хотел похвалить его, но хорошо, что не успел, – Димка не стал париться с вычислениями, а просто спросил у тётки в белом халате, выглянувшей на улицу, где окно нужной палаты.

– А позвонить? – спросил я его.

– Позвонить любой дурак сумет.

– А ты не любой дурак, редкий.

– Девчонки любят сюрпризы, – пропустил мимо ушей мои слова Димка.

Как раз началась оттепель, и снег был липким. Снежные комья катали молча, только носами попеременно шмыгали. Я сразу увлёкся процессом. И Димка был какой-то непривычно сосредоточенный, будто выполнял важное задание президента страны. Пока лепили, Димыч то и дело поглядывал на угловое окно второго этажа в надежде, что Донька нас видит, но в окне никто ни разу не нарисовался. Как ни странно, но и из других окон тоже никто не пялился на улицу с тоской и грустью, как положено нормальным больным. Это выглядело странно для детской  больницы.

Снеговик Серафим получился обалденный. Димка запасся всем: вместо носа кривой картофель, глаза – мандаринки, рот – выложили в ряд сушеную рябину. На голову Серафиму Димка нахлобучил свою шапку.

– Простудишься, Димыч, – взволновался я за друга.

– Пусть, – отрезал Пуговкин и ещё вдобавок повязал вокруг шеи снеговика полосатый шарф. – Даже хорошо, если заболею… смертельно, – договорил загробным голосом, и его брови трагически покраснели, – положат меня, бездыханного, в больницу к Доньке…

Я ничегошеньки ответить не смог, потому что в горле появился ком и застрял там. Захотелось плакать. Я понимал, что Димка дурачится, но моё воображение уже нарисовало его бездыханное тело – я еле сдержался, чтобы громко не зарыдать. «Опустела без тебя земля, – родилась, вернее, вспомнилась строчка из какой-то старой песни, отчего стало ещё тоскливее. – Нет, уж, пусть Димыч влюблённый, но живой», – решил я, и эта мысль меня немного успокоила. Протолкнув ком в горле, я прохрипел:

– Крепим крылья.

Воткнув в спину крылья, полюбовались Серафимом со стороны и взялись бросать в Донькино окошко снежки. Кидали до тех пор, пока за стеклом не начали появляться помятые девчачьи лица. Одни, увидев нас, шарахались прочь, другие улыбались, третьи удивлённо пожимали плечами, а кто-то просто смотрел. Казавшаяся вымершей больница вдруг ожила!

– Сколько их там? – удивился Димка, глядя на Донькино окно, которое облепили любопытные девчачьи мордашки. – Набили грипозниц в одну палату, как шпроты в банку.

А на нас уже таращились почти из всех окон больницы. Многие посмеивались, потому что мы выглядели, как клоуны: скакали вокруг Серафима и бешено махали на больных руками, пытаясь объяснить: «Не вас, не вас нам надо!» Димка первым догадался закричать:

– Доня!

– Доооня, – подхватил я его крик.

– Доооня! – завопили мы, как блаженные, в две глотки.

И тут появилась она. Заспанная и растрёпанная. Несколько секунд непонятливо моргала, а когда признала в Димке Пуговкина, а во мне Зайкина, закрыв ладонями лицо, отпрянула от окна.

– Застеснялась, – буркнул Димка, а у самого-то, у самого-то в этот момент брови как вспыхнули! Я понял, что и он стесняется, но сделал вид, что ничего не замечаю. 

Донька, уже причесавшись, снова выглянула в окошко. Улыбнулась. Помахала приветливо рукой, и тут в нас будто Серафим вселился: мы с Димычем такое начали вытворять! Ох, сейчас вспоминать стыдно, поэтому рассказывать не буду. Короче, Донька, и не только она, а вся больница, включая медсестёр и врачей, хохотали за окнами, и даже посетители больных проходили мимо нас, посмеиваясь. Пуговкин, он такой, хоть кого рассмешит. А я? Что я? Я только подыгрывал. Как всегда.

Стемнело как-то неожиданно, и я заторопился домой. Пуговкин уходить не хотел.

– Ты как хочешь, Димыч, а я пойду. Нам ещё ехать, потом уроки делать.

– Вечно ты, Зайкин, всё своими уроками испортишь, – возмутился Димка.

– Не фамильничай, Пуговкин, – разозлился я. – Можешь остаться здесь ночевать. Ляжешь под окном, только попроси коврик в приёмном покое.

Естественно, Димка пошёл домой. Правда, сначала долго-долго прощался: махал Доньке рукой, а она ему в ответ. Я весь испсиховался. Тоже ведь, что за натура у девчонок! Уф, слов нет. Видишь, что поздно уже, отпусти поклонника, – смойся из окна. Так нет, машет и машет, машет и машет. Я еле-еле уволок Пуговкина и только за воротами больницы вспомнил:

– Димыч, шапку забыл и шарф!

– Оставлю Серафиму, – махнул рукой Димка, – Пусть он Доньке меня напоминает.

Я понимаю, что слушать рассказ о любви дело нудное. Сам ненавижу, но это исключительный случай. Поверьте, когда я вам расскажу, что было дальше, вы Пуговкину позавидуете, честное слово! Я, например, уже завидую. Так, вот слушайте.

Недавно у Димки день рождения было. Все одноклассники поздравляли его, в основном, словами, а подарки, если и делали, то мелочные, кроме меня, конечно. Нет, я не хвалюсь, не это главное, а… Донька! Она подарила Пуговкину шапку и шарф. Многие могут сказать: «Подумаешь, шапка и шарф. Ерунда», но, представляете, Дариновски сама, своими руками, связала подарок! Вот в чём фишка! На шапке крупными буквами вышила «Пуговкин». А ещё в открытке написала: «Серафиму от Дариновски на день варенья».

Я Доньку зауважал, ведь, как я раньше думал, – если девчонка умная, то никак не рукодельница и наоборот. А тут – два в одном: и ум и рукоделие. Сила! Но в нашу тесную компанию я принял её по другой причине. Оказывается, Донька любит футбол. И болеет она за… догадываетесь? За ЦСКА!

Вот так Донька

Этот рассказ о Доньке.

Я знал, – как только примешь девчонку в команду, она сразу себя командиршей назначит. Так и вышло. Примерно с неделю Донька вела себя нормально: слушала, что мы говорим; смотрела, что делаем. Не влезала. И вдруг, как-то плавно, незаметно начала нами помыкать! Помыкать, значит, командовать. Это часто употребляемое слово моего деда. «Помыкаешь мною», – так всегда говорит дедушка бабушке.

Пуговкин и я, когда оставались вдвоём, возмущались своим положением и принимали твёрдое решение, – при первой же встрече поставить Доньку на место или, вообще, выгнать из нашей тесной компании. Но лишь она появлялась… ни у меня, ни у него не хватало смелости сказать: «Гудбай, крошка». При этом Димка злился на мою слабохарактерность, а я – на его. Димкины брови в последнее время краснели беспрестанно. Я даже понимать перестал отчего. Может от тайного чувства вины? Ведь из-за его влюблённости Донька втиснулась в нашу дружбу.

Уверен, мы бы рано или поздно избавились от её опеки, но случилась так, что один Донькин поступок заставил меня и Димку не только зауважать её сильнее прежнего, но ещё и пересмотреть жизненные ценности. Вот так я сказанул!

Случилось это перед летними каникулами. Димка, я и Донька ехали в троллейбусе. Отправились в книжный магазин «Читай город» за энциклопедией о редких насекомых. Донька всю зиму копила деньги, чтобы купить эту дорогущую книгу. Она стоила две тысячи! рублей. Мы с Пуговкиным знали, что наша подруга свихнута на разных энциклопедиях, но чтобы отвалить две тысячи за одну книгу о букашках-таракашках… это никак не укладывалось в нашем сознании.

Троллейбус, дёргаясь и спотыкаясь, полз по весеннему Зюзино. На улице во всю светило солнце. На деревьях зеленели листочки. Через открытые форточки мы слышали, как чирикали воробьи и щебетали дети-карапузы на руках мамочек. Настроение было отличное и, может, поэтому я и Пуговкин гоготали как ненормальные. Нас смешило всё. А Донька морщила нос. Кривила губы. Делала вид, что не с нами.  Изредка пихала локтём Димку в бок, «строила» страшные глаза и шипела: «Замолчите, вы». Отчего мы взрывались новым хохотом. Ну, смеялось нам и всё! Что поделаешь…

На одной из остановок в троллейбус заскочили два перваша из нашей школы. Один – светленький, а второй – тёмненький, взъерошенный. Светленький мальчишка был зарёванным и постоянно всхлипывал. Второй выглядел мрачнее дождевой тучи. Димка сразу сунулся к ним с расспросами. Донька тоже придвинулась ближе.

– Ты чего ревёшь? – спросил сочувственно Димка.

– Взрослые мальчишки деньги отняли, – всхлипнул малыш.

– На остановке? – удивился я.

– И никто не заступился? – возмутилась Доня.

Светленький зашёлся в плаче, а его друг буркнул:

– Нет, не на остановке. Во дворе. Мы к другу ходили.

– Пи-и-и-тсотки… две, – еле выдавил из себя светленький.

– Вы их запомнили? – строго, словно следователь, приступила к допросу Доня. – Как они выглядели? Какой возраст? Из нашей школы?

Малыши в ответ отрицательно качали головами. Светленький трогательно смаргивал слёзы. Глаза у него были голубые и, вообще, лицо хорошее, доброе, наивное. Таких добрячков всегда обижают те, кто понаглее.

– Как я теперь отдам за обед? – пропищал малыш.

– Всё расскажи маме, – посоветовал Димка. – Она ещё даст денег.

Светленький, при слове «маме» энергично замотал головой и судорожно всхлипнул.

– Она, если узнает, прибьёт, – прошептал испуганно.

– Мама? – удивились мы с Донькой в один голос и переглянулись.

«Ну и мама!», – подумал я. У Доньки на лице отразились те же мысли. Димка нахмурился.

– Она запретила мне одному уходить далеко от дома, – торопливо начал объяснять мальчик, – пии-и-итсотки… две… ы-ы-ы, – протянул с рёвом.

Повисла тишина. А что можно было сказать: «Крепись, малыш»? Молчали рядом стоящие и сидящие пассажиры, которые стали невольными слушателями невесёлой истории. Молчали мы.

И тут…

Тут Донька полезла в модную сумочку и достала ТЫСЯЧУ! рублей. Протянула мальчишке.

– На.

Пассажиры чуть со своих мест не попадали от изумления, а мы с Димычем впали в ступор. «Вот так Донька!» – подумал я. Светленький от неожиданности отшатнулся.

– Возьми, – уверенно произнесла Донька. – И больше не уходи далеко от дома. Или пусть мама запишет тебя на бокс.

Мальчик ещё с секунду поколебался и взял деньги.

– Спасибо! – сразу просиял, а его друг как вытаращился на Доньку, открыв рот, так и застыл на месте.

– Идёмте, – дёрнула Дариновски за рукав Пуговкина, а потом меня. – Выходим.

– Ааа… книга? – глупо спросил я, только-только начиная соображать, что «плакала» энциклопедия, заветная мечта Доньки.

Домой мы пошли пешком. Нам с Димкой больше не смеялось. Я украдкой разглядывал Дариновски, будто увидел её впервые. И вдруг сделал открытие: Доньку совьи глаза совсем не портили, а даже были к лицу! Димка тоже, краснея бровями, с новым интересом бросал на неё тайные взгляды. А Дариновски, расценив наши взгляды по-своему, видимо, подумав, что мы хотим знать мотивы её поступка, принялась объяснять:

– Понимаете, мальчишки, мы читаем в книгах, что добро побеждает зло. Многие фильмы сняты со счастливым концом. Вот и решила в ту минуту, пусть и в жизни добро окажется выше зла.

Я и Димка ничего в ответ сказать не смогли. Все бы слова прозвучали глупо и ненужно, – настолько поступок Доньки ошеломил нас. Он был взрослым, обдуманным и стоп, сейчас скажу что-то красивое: высоко нравственным.

Топали мы с Пуговкиным, переполненные гордостью, потому что рядом с нами шла самая красивая, самая умная, самая благородная девочка Вселенной.

– Зайкин, ты как вчера ночь провёл? – спросил меня на следующий день перед уроком Димка.

– В задумчивости, – ответил я, – никак уснуть не мог, всё о Донькином поступке размышлял. Ну и отколола она.

– Во-во, и я о том же. Ночь не спал, – думал и думал. Переоценивал жизненные ценности. Разные мысли в голову лезли. Мы с тобой, Николя, копим деньги на новые навороченные телефоны. Получается, как бы на развлечение, а Дариновски…

– Тсс, – приложил я палец к губам, указывая глазами на дверь. – Пришла, – и помахал Доньке. Димка крикнул ей «Привет!» и продолжил шёпотом: – А Дариновски копила деньги на энциклопедию, то есть на ум. Я целую ночь мучался, ворочался. Всё думал, думал, думал и надумал… – Пуговкин сделал паузу, многозначительно посмотрел на меня и вдруг выпалил: – Давай скинемся Доньке на энциклопедию!

Я чуть не вскрикнул от удивления. Димка высказал вслух мои мысли! Я хотел предложить Пуговкину то же самое.

– У глупцов мысли сходятся, – ответил и громко засмеялся. И сразу на душе у меня, как за окном, зазеленело и запело. Рядом довольно и жизнерадостно на весь класс захохотал Димка.

Творческий подход

Дед сидел в Интернете. Просматривал новости.

– Слушайте! – крикнул всем, кто был дома. «В Москве проведено исследование экологического состояния 125 районов и 21 поселений. Каждому из них специалисты присвоили оценку по пятибалльной системе: пять – наилучший показатель, один – наихудший. Об этом на прошлой неделе сообщила газета«Московский комсомолец».

«Отличниками»рейтинга стали 20 районов. Половина из них ожидаемо находятся в новой Москве. Сюрпризом же для многих стала десятка из«старой»Москвы. К слову, в ней нашел себе место и район Зюзино!…».

– Нашёл чем удивить, – сказал папа. Давно известно, Зюзино – пуп земли.

Мама только хмыкнула.

А я убежал на улицу, потому что… начались каникулы!

Лето наступило внезапно. Оно, распахнув безразмерные крылья, спрыгнуло с крыш высоток, накрыло Москву. Одним разом всё вокруг зазеленело и запело.

Я не завидовал тем, кто сидел в классе у окна – улица манила, отвлекала от уроков, хотя… мы с Пуговкиным базировались на среднем ряду, но тоже об уроках почти не думали, – больше о футболе, о предстоящих каникулах.

И он настал, последний день учёбы! На классном часе Марина Спиридоновна поздравила с окончанием учебного года и торжественно объявила о начале отработок. Класс возмущённо загудел.

– Заколебали уже эти отработки, – послышалось с разных мест.

–  Опять в земле ковыряться?

– Труд облагораживает. К тому же для себя будете стараться, – попыталась вразумить нас Марина Спиридоновна, – в этом году нам предстоит работать не на школьном участке, а заняться ремонтом в классе.

– Ууу, ыыы, – завыли мы.

– Обои клеить? – спросил Димка, разглядывая облупившуюся краску на стенах.

– Нет, слегка подскоблить и закрасить заново до старой черты. Парты тоже следует обновить. Батареи не мешает освежить, подоконники, – перечисляла Марина Спиридоновна, обводя озабоченным взглядом класс. – Окна трогать не будем. Страшно. Рамы старые, того гляди развалятся…

– Менять пора, – подсказал Свиридов, будто без него не знали.

– У школы нет денег, – вздохнула Марина Спиридоновна.

– И потолок белить?! – ужаснулся Санька Петров, рассматривая старую, пожелтевшую, а местами вспухшую, побелку.

– Потолок нам сделают. Только красить.

– Это не правильно! – вдруг строго, очень похоже на директрису, произнесла Донька. – Малярам за работу с краской доплачивают за вредность.

Марина Спиридоновна растерялась.

– А вас будут бесплатно кормить… – попробовала оправдаться. – Вообще-то, ты права, – внезапно согласилась, – я хотела как лучше… Хорошо. Красить придут ваши родители, потому что ремонт мы просто обязаны сделать, а вы пойдёте на школьный участок высаживать…

– Будем красить! – выкрикнул Димка. – Лично я и Зайкин, – пихнул меня острым локтём в бок, – мы за парты. – Чтобы родичей не доставали, – шепнул, наклонившись.

– Да-да, красить, – поддержал я Димку, представив, как разозлится мама и расстроится папа, если я объявлю им о ремонте.

Марина Спиридоновна, посмотрев на Пуговкина с благодарностью, спросила:

– Ну, как? Делиться будем? Часть ребят красить парты, часть – предупреждает родителей о ремонте и приходит на участок…

– Мы что, самые рыжие? – возмутился огненно-рыжий Синюшкин, вызвав смех.

– Тихо, тихо, – постучала по столу Марина Спиридоновна. – Решайте живенько, – поторопила нас.

– Что тут решать, – встал из-за парты Димка. – Быстрее покрасим, быстрее настоящие каникулы начнутся, – хитрющими глазами уставился на классную.

– Верно рассуждаешь. Может на день раньше, а то и на два… как управитесь… – поняла она его намёк и, не сдержавшись, засмеялась. – Хитрец.

– Управимся быстро! – заверил Димка, скользя сияющим взглядом по лицам одноклассников. Класс согласно загудел.

– Постараемся, – поддержал я друга.

– Вы у меня молодцы! – обрадовалась Марина Спиридоновна нашему согласию. – Форма одежды – рабочая. И перчатки не забудьте.

На следующий день мы с Пуговкиным притащились в школу в плохом настроении. Не выспались. Почти до ночи играли на школьном поле в футбол с одноклассниками. Вошли в класс, а там – такие же вялые «работнички» с хмурыми, не выспавшимися лицами. Одна Марина Спиридоновна выглядела свежим, бодрым огурчиком, так и хлестала через край энергией. Весело тараторя и что-то объясняя нам, доставала из встроенного шкафа краски, кисточки, двигала туда-сюда парты, сдирала с окон шторы,… прошло несколько минут, и в классе был полнейший хаос.

– Всё! – встала по середине устроенного беспорядка. – Значит так, друзья-приятели, вот вам фронт работы… – и подробно рассказала, что нам делать. – К сожалению,  сегодня и завтра не смогу быть с вами, нужно удалиться по срочным делам.

– Отпросились по семейным обстоятельствам? – поинтересовался Пуговкин, сладко зевая.

– Да… почти… отпросилась… – смутилась вдруг классная. – Короче, это не важно. Надо мне… Пуговкин, тебя оставляю за главного.

– О! – сразу оживился Димка.

– Пуговкин, умоляю, всё что объяснила, за два дня должны сделать, остальное – приду и… посмотрим.

– Будьте спок, Марина Спиридоновна!

Она, похлопав звучно в ладоши, громко произнесла:

– Просыпайтесь, просыпайтесь, – и, зацокав к выходу, по пути бесцеремонно потормошила Вовку Синюшкина за плечи. – Не будьте пассивными, – обратилась ко всем уже от дверей, – подойдите к работе творчески.

Димкины брови при слове «творчески» вспыхнули, покраснели. «Ага! – понял я, – на Димыча снизошло вдохновение.  Держитесь все!»

– Пока. Опаздываю. Не подведите! – выкрикнула напоследок Марина Спиридоновна и выскочила за дверь.

– Придумал! – тут же хлопнул в ладоши Димка. – Зайкин, ко мне!

Димка он такой, неугомонный. Не зря мой папа называет его «генератор идей». Жаль, что не все идеи хорошие и подходящие для жизни. Вот и в этот раз Димыч так «творчески» подошёл к ремонту, что Марина Спиридоновна чуть не умерла два раза, сначала от горя, а потом от радости. Рассказываю по порядку…

Только классная ушла, Димыч поделился задумкой. Все дружно захохотали, подумав, что он шутит. Только я не смеялся, знал – Пуговкин говорит всерьёз. 

– Ничего смешного, – обиделся Димка, натягивая перчатки. – Я и Николя покажем мастер-класс! – заявил хвастливо, протягивая мне тонкую кисточку.

– Может не стоит, – несмело возразил я.

– Николя! – заорал возмущённо Димка. – Ты-то как раз должен двумя руками и даже ногами голосовать за мой великий замысел. Именно здесь и сейчас можешь развернуться во всю ширь как художник, – повёл рукой, указывая на облезлые стены класса. – Представь себя свободным райтером. Стань модным художником граффити. Вспомни Юрия Гагарина на стене дома 17 на Нахимовском переулке, или на Болотниковской улице, куда мы постоянно мотаемся. Всегда восхищаешься разукрашенным двором, особенно маяком и парусным кораблём.

– Мм, э, – мекнул я.

– Нестандартный подход понравится всем! – усилил натиск Димыч. – Уверяю, друг! Особенно завучу и директору. В наш класс будут ходить на экскурсию, как в музей, – убеждённо говорил Димка. – Новомодный дизайн ошеломит лучших дизайнеров всей Москвы. Имя «Коля Зайкин» загремит на всю столицу! И вас, – переводя дыхание, кивнул на скучившихся вокруг него одноклассников, – обязательно коснётся слава. Прославимся! Точно говорю, верьте мне! Прославимся не только на всю Москву, на всю страну… – заливался Димыч соловьём, видя, что одноклассники потихоньку зажигаются идеей: в их глазах заблестели искорки, даже Донька смотрела восторженно.

Я понимал, – верить Пуговкину – себя не уважать, но вдруг взял и поддался. Димка знал, на какую внутреннюю пружину давить: не зря вспомнил о моей давней мечте, изобразить что-нибудь грандиозное на большущей стене. Я, слушая друга, уже рисовал в воображении картину и вдруг как-то разом представил полную композицию. Даже руки зудеть начали от желания изобразить придуманное сейчас же.

– Идея классная, – согласился. – Только для граффити кисточки не подходят. Нужно краску распылять. Где взять баллончики?

– У нас на Большой Юшиньской гараж, могу туда сгонять, – радостно предложил бегун Петров. – У отца полно незаконченных баллончиков с разной автомобильной краской. – Папаня как раз там.

– Точно! – подхватил Димка, а девчонки радостно завизжали и захлопали в ладоши.

Все знали, что отец Саньки каждое лето перекрашивал «приору»: разрисовывал по-новому, превращая её то в дельфина, то в дракона, то в непонятно что.

– А мы пока батареи красить начнём, – схватила самую широкую кисточку Доня.

– Да, – поддакнула Курочкина Лена, – чем быстрее неинтересную работу сделаем, тем больше времени на интересную останется.

– А ты, – хлопнул Димка Ваську Бычкова по спине, – давай-ка подскобли стены…

Первый день отработок пролетел незаметно. Нам даже уходить не хотелось, но пришёл охранник и начал выгонять.

– Не мешайте работать, – заявил с порога, потом, заглянув в класс и удивлённо округлив глаза на незаконченный шедевр на стене, пробормотал: – Не отвлекайте… от охраны… сданного… мне… объекта. А это что?

– Дядя Ваня, – заканючили девчонки, – ещё капельку… мы ремонт делаем.

– Особенный, – с гордостью сказал Димка.

– Да уж вижу, что не простой, а санкция, тьфу ты, хотел сказать, разрешение на эту самую особенность у вас имеется?

Мы растерянно засопели, только Пуговкин не стушевался и ответил за всех.

– Всё обговорено. Согласованно. Подписано, – твёрдо произнес, моргнул и вдруг умоляюще попросил: – но вы всё равно завучу и директору пока ничего не говорите. Мы решили поставить эксперимент и немного отошли от заданного проекта...

Петров и Воробьёв многозначительно переглянулись, хмыкнули. Бычков гоготнул. Девчонки захихикали, а я внутренне сжался, потому что замысел осуществлялся преимущественно моими руками.

– Ну-ну, – покачал головой дядя Ваня. – Смелые ребятки, – ухмыльнулся. – Могу только одно сказать, что опасный эксперимент затеяли. А мне что? Мне ничего! Моё дело – коридор и общий порядок в школе. За ремонт пусть классные руководители отчитываются. А теперь – марш домой! – добавил непреклонным тоном. – Ваше время истекло, – показал на часы. – Настала моя очередь, а я работаю строго по инструкции, и экспериментировать не собираюсь. Топайте, топайте по домам…

На второй день собрались раньше. Нам не терпелось закончить начатое. Распылять краску хотелось всем, но я разрешил только наиболее способным к художеству и Петрову, как хозяину баллончиков. Объяснил, где делать тени, где контур и так далее. Вообще-то граффити я и сам рисовал впервые, но часто любовался райтеровскими шедеврами в подворотнях Зюзино, изучал их и поэтому приблизительно знал как да что. И, могу похвастаться, получалось здорово! Замысел удался на славу: на всю стену, где была старая тёмно-синяя краска, нарисовали волны, на них – парусник. Над ним облака, а на парусах каждый написал: «Здесь был…», своё имя и фамилию.

Ребята так разошлись, что решили даже потолок оформить в стиле граффити. Нагромоздили парты одну на другую и дело пошло! Напылили на старую побелку голубую краску, углубили, оттенили синей – получились многослойные облака, их пронизывали жёлтые лучи...

– Мальчишки! Вы такие чумазые! – всплеснула руками Донька.

– А сама-то, сама, – заржал Бычков. – Вся в мелкую точку. И остальные тоже…

– Отмоемся, – отмахнулся Петров. – Зато красотища! Потолок, как настоящее небо!

– А мебель в крапинку, – добавил Свиридов, размазывая сине-жёлтые точки по шкафу. – И батареи зря красили.

– Не тронь! – завопил Димка, хватая его за руку. – Это же готовый дизайн! – произнёс торжественно, подняв кверху указательный палец. – А парты всё равно красить.

– А батареи? – ехидно поинтересовалась Курочкина. – Тоже перекрашивать? Теперь не сэкономим день, а даже дольше отрабатывать придётся.

– Дурёха, – взорвался Пуговкин, – тебе знакомо слово «стиль»? Пойми, в классе батареи, шкафы и даже доска получились в одном стиле.

– В крапинку, – робко вставил я, думая: «Ох, влетит нам и за эксперимент и за стиль!

На третий день мне в школу идти не хотелось. «Может, заболеть? – подумал. – Точно! Позвоню Димычу, предупрежу, что горло болит, пусть один сдаёт свой ремонт. Сам придумал, пусть сам и отчитывается».

Только подошёл к телефону, а он как затрезвонит! Пуговкин опередил меня, позвонил первым.

– Николя, – прохрипел, – я это… – пауза, – кажется, приболел… в школу не…

«Ах, ты! – разозлился я про себя. – Накуролесил и в кусты?»

– Нет, уж, Димыч, – прошипел, еле сдерживаясь, чтобы не заорать. – Пойдёшь как миленький. Как же мы без тебя, главного? Ты был за командира-бригадира, вот и отчитаешься за творческую фишку перед Мариной Спиридоновной, а потом болей на здоровье, сколько влезет, – выпалил на одном дыхании.

Трубка тяжело подышала и нехотя буркнула: «Ладно».

Мы пришли первыми. Вскоре начали подтягиваться остальные. Странно, но от вчерашнего приподнятого настроения и энтузиазма ни у кого не осталось и следа. Одноклассники выглядели пришибленными, подавленными.

– Чего вы боитесь?! – закричал вдруг Димка, стукнув по парте кулаком. – Посмотрите, как шикарно получилось! – повёл широким жестом, указывая на стены и потолок. – Одни автографы на парусе дорогого стоят. Здесь была Курочкина Ленка, – прочитал. – Клёво! Потомкам на память. Увидите, мы войдём в ис-то... – запнулся на полуслове, – …рию, – закончил, вставая навытяжку перед вошедшей в класс Мариной Спиридоновой.

– Здравствуйте! – бодренько поздоровалась классная, оглядываясь и меняясь лицом. Сначала порозовела, потом покраснела, резко побледнела и постепенно посерела. Обессилено присела на краешек парты.

– Дайте воды… – помахала себе в лицо.

Девчонки бросились к крану, наливать воду в пустую пластиковую бутылку, а Пуговкин, подскочив к ней, затараторил без передышки:

– Маринспиридонна! Ваше задание выполнено! Подошли к ремонту творчески. Собственными силами организовали разрисовывание пустой стены и потолка в мега модном стиле «граффити». Преимущество этого стиля в том, что он оживляет окружающую среду, в данном случае класс, и маскирует нехорошие участки, например, желтизну потолка…

Я слушал и изумлялся: «Во, даёт, Димыч! Я бы ни за что не смог так отрапортовать. На ходу сочиняет…»

– А вы… стены… скоблили…? – держась руками за виски, голосом умирающего лебедя поинтересовалась классная.

– Да! – радостно подтвердил Пуговкин, подмигивая Бычкову. – Скрёб первый силач Васька. Вы не бойтесь, Маринспиридонна, технология соблюдена, сделали, как вы сказали…

– Я сказала?! – взвилась внезапно классная. – Разве я? Разве так? – задохнулась в праведном гневе. – Пуговицын! – Соскочила с парты, чуть не отдавив Димке ногу.

– Пуговкин, – поправил несмело Димка, отшатнувшись.

– Пуговкин, ты – непревзойдённый враль и... и… – договорить она не успела, потому что в класс вошли директриса, завуч и какой-то солидный дядька.

– Ремонт, в классах, к сожалению, приходится делать самим, – пояснила директриса дядьке, заискивающе заглядывая ему в лицо.

– Ух, ты! – воскликнул он, уставившись на парусник с раздутыми парусами.

Директриса, наконец, тоже посмотрела на стену. Её лицо вытянулось. Завуч онемела, – переводила ошарашенный взгляд с парусника, на облака на потолке, на Марину Спиридоновну, которая, пылая лицом, стояла как школьница и теребила край футболки. Мы, как стадо баранов, скучились в одном углу и боялись даже бекнуть-мекнуть.

– Отменно! – с неподдельным восхищением зацокал языком дядька. – Молодцы! Оригинальное решение. Отличная идея применить уличное искусство для ремонта класса. Скажу вам по секрету, – тон мужчины стал доверительным, – давно приглядываюсь к граффити. Не всё, конечно, нравится. Особенно раздражают глупые надписи на стенах фасадных зданий. Таких художников в кавычках администрация нашего района отлавливает и штрафует. Однако есть неплохие работы, именно работы, скрашивающие серость улиц. Подумывал у себя дома изрисовать одну из стен… попробовать собственные силы…

Директриса, завуч, наша классная и мы слушали его, разинув рты. Такого поворота событий никто не ожидал, даже Пуговкин.

– Вам, правда, нравится? – пролепетала Марина Спиридоновна, боясь посмотреть на директрису.

– Нравится ли? – удивился мужчина. – Обожаю всё нестандартное. Кстати, чья идея? – заинтересованно уставился на директрису. Она захлопала глазами, не зная, что ответить, а мы начали выталкивать Пуговкина из «бараньей» кучи.

– Общая! – выпалил он, выдвинувшись чуть вперёд. – Придумано нами, одобрено Мариной Спиридоновной и… остальными, – заявил, стрельнув наглым взглядом на директрису и завуча.

– Да-да, – сразу оживились они. 

– Возьмём на заметку, – достал блокнот дядька. – Запишем номер школы, а класс какой? Фамилия классного руководителя? – Директриса, волнуясь, начала диктовать. Он записывал. – Очень тонкий психологический подход: дать детям выплеснуться в стенах родного класса. Великолепная задумка расписать парусник «Здесь были…». В вашей школе работают настоящие педагоги, – распинался он, вызывая тем самым еле сдерживаемую радость у директрисы и завуча. – Вот бы все так: с душой, со смекалкой, с романтикой… – подвёл итог дядька, захлопнув блокнот. – Не будем мешать, – пошёл к выходу. Директриса и завуч засеменили за ним, продолжая бросать ошарашенные взгляды на облака, на парусник, на нас.

Димка, как и обещал, прославил всех. Тут и статья в газете с нашей фотографией на фоне парусника, тут и передача по телевидению, тут и узнавание на улицах района. Марине Спиридоновне присвоили длинное почётное звание:  «Педагог-новатор по внеклассной работе». Она, стесняясь того, что как бы не причастна к ремонту, эту бумажку показала очень быстренько, но Свиридов успел сфотографировать. У него в телефоне мы её и разглядели. Самое главное – школе выдали гранд, то есть кучу денег. Директриса сразу окна в классах менять взялась. Нас досрочно, на три дня раньше, отправили на настоящие каникулы.

Вот что значит подойти к работе «творчески».

МЧС по Пуговкину

– Давно я не был на Воробьёвых горах, – сказал Димка, – давай, Николя, пока нас в лагерь не закинули, сгоняем туда. Насладимся беззаботным каникулярным днём.

– Там, конечно, здорово, – ответил я, – но народа много, особенно летом.

– Скоро я, Зайкин, совсем с тобой дикарём заделаюсь. С каких пор у тебя развилась толпафобия?

– Когда поедем? – сдался я, понимая, Пуговкин не отстанет.

– Прямо сейчас.

– Сейчас? У меня денег с собой нет.

– Даю пять минут на сборы, – как строгий командир, приказал Пуговкин.

Я помчался домой, Димка остался ждать меня в своём подъезде.

Воробьёвы горы – это одно из самых чудесных расчудесных мест. Для тех, кто приехал в Москву впервые и хочет многое увидеть, а времени в обрез, должны сразу отправляться туда. Начните от здания МГУ, где есть аллея учёных. Лично у меня, когда там хожу, в голове начинают шевелиться слишком умные мысли, как будто мой мозг атакует энергетика великих учёных. Однозначно, аномальная зона. Но вы не бойтесь, это я такой восприимчивый. Потом сразу бегите на смотровую площадку, оттуда Москва как на ладони. Эту площадку посещали Карамзин, Лермонтов, Достоевский, Горький, Блок и ещё кто-то из «стареньких». Правда, они любовались только Москвой-рекой, старинными домами и куполами церквей, – Лужников тогда ещё не было, а вы увидите этот стадион. В парках постоянно бродят и развлекают всех какие-то артисты, проводятся флешмобы. А! Придумал, быстрее и веселее будет, если возьмёте напрокат ролики или велосипед. Не забудьте о Нескучном саде… ой, кажется, во мне будущий гид проснулся, как-то слишком профессионально я начал всё описывать. Короче, приезжайте и смотрите!

Пока я бегал за деньгами, погода резко изменилась, прямо как настроение Пуговкина. Пошёл дождь.Знаете поговорку «Семь пятниц на неделе»? Это о непостоянных людях, которые несколько раз в день меняют решения и мнения. К Димычу это тоже относится. Естественно, он не захотел никуда ехать под дождём. А я уже нарисовал себе радостную прогулочную картину…

– Димыч! Погнали. Зонтики возьмём, – попробовал уговорить его.

– Как девчонки под зонтом будем прогуливаться?

– Пуговкин, я в ауте! С каких пор ты перестал прятаться под зонтом? Помнится, только два дня назад не стеснялся. Или у тебя зонтофобия развилась?

– Не повторяйся, – отрезал Димка, – не плагиать мои шутки.

– Слушай, друг, у тебя не только семь пятниц на неделе, а семьдесят! То есть на каждый день сразу десять пятниц. Даже в этом ты всех переплюнул, – я так разозлился на Димыча, что решил, раз уж мы никуда не поедим, заняться прочисткой его мозгов. Полечить немного от зазнайства. – Раньше я тайно завидовал тебе: «Молодец, Димыч, заранее готовит себя к взрослой жизни. Вырастет и сразу найдёт подходящую работёнку, не то, что я. Он уже на тысячу лет вперёд знает, кем не хочет быть», а две, нет, три минуты назад у меня перед глазами всплывал список забракованных тобой профессий, в которых ты планировал прославиться трудовым подвигом, но по тем или иным причинам отмёл их. Знаешь, Дмитрий,  прямо сейчас я перестал завидовать тебе! Я прозрел и понял, что ты – жертва собственных необузданных фантазий и желаний…

– Ну-ка, ну-ка, – только и выдавил из себя Димыч, опешив от моего словесного натиска.

– Сам посуди – ещё зимой ты захотел стать супер лыжником. Пришли в спорттовары за лыжами, – ты, бац, и за минуту передумал, – решить стать знаменитым хоккеистом, потратил все сбережения на коньки и клюшку и тут же, увидев на полке выставленные резные шахматные фигурки, загорелся прославиться как гроссмейстер Карпов. Начал клянчить у меня взаймы. Хорошо, тогда моих денег не хватило, а то пылились бы шахматы рядом с шашками, теннисными ракетками и другой дребеденью под кроватью в твоей комнате…

– Ты всё это запоминал? – вытаращился на меня Пуговкин. – Ну, ты…

– Я всегда рядом! И все твои действия меня касаются! Нет, я согласен, все мы так: представляем себя сразу в нескольких профессиях, «примеряем» их на себя и мечтаем, как будем богатеть в роли банкиров или собирать золото мира в спорте, но… ты-то сразу в каждой профессии испытания проводишь и меня вовлекаешь, а результат не всегда удачный. Вот в чём фишка.

– Поехали! – вскочил Димка.

– Э-э-э, – растерялся я.

Мне уже самому не хотелось никуда идти, потому что дождь хлобыстал во всю мощь.

– Нет, уж! – вытолкал меня из подъезда Димка, – поедешь как миленький.

…Ливень с силой тарабанил по крышам и по нашим непутёвым головам, хлестал стальными прутьями по лицу, груди. Насквозь промокшие туфли чавкали, рубашки прилипли к телу, брюки выглядели позорно, и хорошо, что никто этого не видел. Город обезлюдел, и даже собаки попрятались от ливня.

Ни на какие горы мы не поехали. Просто пошли шататься по родному Зюзино. Втянув головы в плечи, брели вдоль улицы. Брели просто так, чтобы в полной мере насладиться счастливым беззаботным детством и свободой. Впереди нас ожидали или две путёвки в лагерь с работы моего отца, или активный отдых в деревне у другой Димкиной бабушки. И там, и там мы оказывались ограниченными в правах. Лагерь – всё по распорядку. В деревне – чуть легче, но напрягал огород, коза Дульцинея и гуси.

– Николя, я принял твёрд-д-д-ое, бесповорот-т-тное решение, – простучал зубами Димка.

Я вопросительно заморгал, скидывая с ресниц капли дождя. Отвечать не мог, потому что стиснутые зубы не разжимались.

– Ты не молчи, разговаривай, – посоветовал Димка, – разогревай словами челюсть. Видишь, я уже не стучу ззззубами, – отбил дробь. – Трава, дрррова, дрова, трава… – повторил несколько раз и продолжил уже спокойно: – Мне нужна настоящая мужская профессия.

– А до этого все д-д-девчачьи б-б-были? – продрожал мой голос.

– До этого – смешанные. Например, в астронавты, туда и мужчин и женщин принимают или судьями тоже все могут стать, если врачами, то больше тётки работают, а вот мммшс, – промычал невнятно Димыч, – это круче крутого!

– Что?

– Что что?

– Что значит мммшс?

– МЧС, балда.

– Валяй дальше, дундук, – отпарировал я. 

– Я уже сказал МЧС – круто! Твоя задача придумать сложное задание.

– Какое ещё задание, Димыч?

– Для меня. Испытание силы духа и прочности тела, – выдал Димка.

– Перепрыгни через эту лужу, – не моргнув глазом, показал на «море», раскинувшееся на нашем пути.

– Свихнулся что ли? – вытаращился Димка, но всё же отбежал назад, разогнался и прыгнул,… секунда – он лежал в середине «моря».

Я захохотал.

– Не справился с простым заданием. Забудь про МЧС, – жёстко отсёк любые попытки друга оправдаться.

– Это не честно, – закричал Пуговкин, заглатывая дождь, – через такую лужищу перепрыгнуть нельзя, только перелететь, а это сверх человеческих возможностей…

– Отвянь, Димыч, – я взмахом руки прервал словесный поток друга и потопал дальше. Димка поплёлся сзади. Нарочно создавая брызги, шлёпал по лужам и обиженно бубнил:

– Его как нормального человека просят придумать трудное, но выполнимое задание, а он как ненормальный отмахивается от друга. Смотри, Николя, появится и у тебя просьба ко мне, я тогда всё припомню… – мы вошли во двор,  – тоже мне, друг называется,… а это что за гриб? – Вокруг одинокого, высотой с пятиэтажный дом, дерева ходил широкий зонт. Из-под него выглядывали худенькие ножки, обутые в девчачьи туфельки.

– Эй, ты кто? – спросил Димка, когда мы подошли. Кто-то под зонтом всхлипнул. Заглянули под купол и увидели заплаканную Каролину. Она жила в Димкином доме в соседнем подъезде. – На улице дождище, а ты гуляешь, – произнёс Пуговкин строгим голосом, скрестив руки на груди. – Где мамка? – ещё строже спросил он.

– На работе, – прохныкала Каролина.

– Плачешь, потому что ключ потеряла? – догадался я.

– Вот он, – Каролина вытащила из-под ворота платья ключик на верёвочке. – Ластик на дерево вскарабкался и орёт.

И тут сверху послышалось пронзительное «миау». Я и Димка одновременно подняли головы – еле-еле среди листьев разглядели маленького котика, сидевшего почти на самой верхушке высоченного дерева.

– Давно он там? – осматривая ствол, поинтересовался Пуговкин.

– Залез, когда дождик не шёл...

– Э-ге, – удивился я, а Димка присвистнул. Дождь лил не меньше двух часов.

– Так долго топчешься здесь?

– Нет, сначала в подъезде ждала, кричала, думала, – услышит и спустится, а он выше и выше...

– Будь спок, Каролина, достанем Ластика! – уверенно похлопал по стволу дерева Пуговкин. – Как раз подходящее испытание для начинающего спасателя, – посмотрел на меня с вызовом. – А-то тут кое-кто сомневается в моих способностях, – добавил, повышая тон. – Так ведь?! – выкрикнул.

– Псих! – перекричал я его. – Нервы подлечи сначала. Психованных в МЧС не принимают.

– Это я психованный? – завопил Димка, да так пронзительно, что Каролинка испуганно отшатнулась, а Ластик на дереве орать перестал.

– Вот, другое дело, – засмеялся я, – теперь вижу, – нормальный пацан, не психованный.

Димка довольно загоготал.

– Смотрите, как работают спасатели, – снял туфли, зачем-то поплевал на мокрые от дождя ладони. Подпрыгнул, обхватил руками и ногами ствол дерева, – медленно полез наверх.

Я и Каролина следили за Димкой, а он поднимался выше и выше. На это дерево не просто было взобраться, – внизу ни веточки, ни сучка. Оно больше напоминало столб с пушистым венчиком на макушке. Чтобы зацепиться за первую ветку, надо было проползти больше половины высоты.

Мой отец с маленького возраста живёт в этом дворе. Он рассказывал мне, что когда дерево было небольшим, один сосед специально отпиливал нижние ветки, чтобы дети не лазили и не ломали его. Дерево росло, сосед пилил, дерево тянулось ввысь, сосед пилил… и вот получился обглоданный снизу зелёный великан.

Дождь уже не лил. Крапал. Мы с Каролиной, запрокинув головы, наблюдали за Димкиными действиями. У меня онемела шея, но не смотреть я не мог, потому что вдруг понял, на какую высоту взобрался друг.

– Димыч, – ещё выше не забирайся, – громко предупредил его.

В ответ ни слова. «У него ветер в ушах, ничего не слышит, – подумал я. Звонить нельзя. Опасно отвлекать».

– Колька, – посмотрела на меня Каролина, – если Димка котёнка бросит сверху, сумеешь открытым зонтиком поймать?

– Глупышка, – усмехнулся я, – зачем Ластика бросать и ловить? – пожал плечами.

– Ты что? – удивилась она, – Если Димка его в руках понесёт, то, как он без рук, спускаться будет?

– Соображаешь, малявка… – растерялся я.

– Димка! Дальше не лезь! – крикнул, отойдя на расстояние, чтобы лучше видеть друга.

Пуговкин промолчал, держась одной рукой за тонкий ствол, второй рукой пытаясь достать котенка у себя над головой. Я внезапно представил, как тонкий ствол ломается под тяжестью Димкиного веса, и он летит с пятиэтажной высоты. Сердце моё затрепыхалось в груди как птичка. Готово было вот-вот вырваться…

– Ди-мыч! – заорал раздельно, вложив в крик всю свою мощь, – Вы-ше не под-ни-май-ся!

Друг снова не среагировал. Опасно встав на цыпочки, всё тянулся за котёнком. Потом поставил одну ногу на тонкую ветку,… смотреть на это было невозможно. 

Я быстро скинул туфли. Тоже поплевал на ладони. Подпрыгнул…

– Ты куда? – забеспокоилась Каролина.

– Димку предупредить, чтобы выше не лез. Он там не понимает, какая высота и, вообще, не чувствует, что ствол уже тонкий… снизу хорошо видно… – бормотал я, стараясь, как Димка ловко карабкаться наверх.

Каролина заревела.

– Не плачь, дурёха, – прохрипел я, обнимая ствол. – Будь спок, всё будет ок!

Лез долго. Еле докарабкался до первой ветки. Посмотрел вверх. Увидел среди листьев Пуговкина, плотно прильнувшего к узкому стволу. «Наконец-то, сообразил, что дальше лезть не надо, – облегчённо вздохнул».

– Не двигайся, стой на месте, то есть – спускайся, – поманил друга одной рукой. Димка не шелохнулся. Пробурчал что-то в ответ.

– Громче. Не слышу…

– Бур-бур, – повторил Димка, не шевелясь.

«Что он там бурчит? – разозлился я на него. – Так и придётся лезть выше».

– Тебя клеем «Момент» приклеили к этому месту? – поинтересовался, когда почти упёрся головой ему в пятки. – Спускайся! – приказал.

Пуговкин глянул на меня, и я чуть с дерева не свалился, – его лицо позеленело самым натуральным образом! Даже брови не краснели, как обычно, а напоминали двух зелёный гусениц.

– Димыч… – прошептал я ошеломлённо. – Ты как лист зелёный.

– Тошнит, – побелевшими губами прошелестел Димка. – А ты зачем приполз?

– Предупредить, чтобы выше не лез.

– Спасибо. Понял. Стою на месте и не лезу, – насмешливо прошептал Димка побелевшими губами. – Что дальше?

– Вниз пошли, – серьёзно ответил я, не понимая его насмешки. – Мы тебе кричали с земли, ты не слышал.

– Я слышал, но только ответить не мог. Ластика доставал. Еле снял с ветки. Он мне все руки исцарапал.

– А где он?

– За пазухой у меня.

– Ты Димыч, молоток! Пошли… – позвал я друга. – Там Каролина скоро дерево слезами затопит, – посмотрел вниз, и тут же покаялся, потому что колени задрожали, голова закружилась, я почувствовал приступ тошноты…

– Ну, чего застрял? – послышался ехидный голос Пуговкина.

Я посмотрел на него, собираясь достойно ответить.

– О! – обрадовался Димка. – Теперь и ты как лист зелёный. 

– И меня тошнит – признался я.

Сколько прошло времени неизвестно. Мы срослись с тонким стволом дерева. Иногда налетал ветерок, шелестел листьями и слегка раскачивал нас. В такие минуты сердце подскакивало к горлу, и, заставляя задыхаться, бухало там. Стараясь не впускать в голову неприятные мысли, я пристально изучал облака, то и дело интересовался у Димки самочувствием Ластика:

– Как котёнок?

– Ничего, – отзывался Димка, глазея, как и я, в небо, – сидит смирно…

Даже не глядя вниз, мы чувствовали суету под деревом. Слышали обеспокоенные голоса. Судя по многоголосью, народ прибывал и прибывал. Через разные выкрики пробивались отчаянные вопли наших мам. Мы с Пуговкиным понимали, – готовится спасательная миссия. Ох, как ненавидели себя в эту минуту, но ничего сделать не могли. Стоило бросить вниз нечаянный взгляд, – мелкая противная дрожь пробивала тело. Руки тряслись. Начинало мутить. В мозгу пульсировала только одна мысль: «Шандарахнусь!».

Чтобы как-то отвлечься, ровными голосами, делая вид, что ничего не произошло, обсуждали погоду:

– Непостоянство в природе напрягает, – сокрушался Димка. – Недавно дождь хлестал, теперь солнце шпарит. Николя, хе-хе, – нервно хихикнул он, – от тебя пар идёт.

– Скоро из нас шашлык получится, – проворчал я. – Здрааавствуйте… – растерянно поздоровался с усатым дядькой, который медленно поднимался на платформе подъёмника. «Спасатель! Нам вызвали настоящих спасателей, – одновременно удивился, обрадовался и огорчился. – Ангел-спаситель. Усатый ангел, – подумал весело».

– Здорово парни! – жизнерадостно поприветствовал нас «ангел». – Загораете?

– Ага, – невесело отозвался Димка.

– Кто первый со мной?

– Туда? – указал я на небо.

– Туда, – усмехнувшись в усы, показал дядька вниз.

– Он, – одновременно кивнули мы с Пуговкиным друг на друга.

– Джентльмены, – густо засмеялся дядька. – Вира! – крикнул, свесившись через ограждение. – Платформа, дёрнувшись, поднялась до Димкиного уровня. – Перелезть ко мне смелости хватит?

– Постараюсь, – потянулся Пуговкин к платформе.

– Держись, – показал мне дядька сжатый кулак.

Я согласно махнул головой, отгоняя новую волну тошноты.

Вечером, когда страсти вокруг нас улеглись, мы с Димкой встретились во дворе. Как ни странно, из-за покорения дерева родители нас почти не ругали, а мой папа, вообще, повёл себя странно, – когда мама не видела, зачем-то пожал мне крепко руку и шепнул: «Горжусь! Мужской поступок». Я не понял, в чём заключался «мужской поступок», хотел уточнить, но тут мама завелась: «Гуляли под ливнем.… Воспаление лёгких… промок насквозь… ревматизм… ангина…».

Пуговкиной-маме тоже «мокрая» прогулка не понравилась, она хотела наказать Димку, но Пуговкин-папа убедил её, что сын сам себя наказал: опозорился на весь двор. В чём-чём, а в этом он был прав на сто пудов.

Обсуждая с Димкой прошедший день, мы не могли смотреть друг на друга без смеха, то и дело закатывались, вспоминая зелёные лица, разговоры о погоде… 

– И-и-их, – вдруг вздохнул Димка с горечью. – Ещё на одной профессии можно крест поставить.

– Почему? – удивился я.

– А то не ясно, – буркнул он, ковыряясь палочкой в земле.

– Димыч, какова была цель?

– Ну? – непонимающе заморгал друг.

– Спасти Ластика! – выпалил я. – Не важно как, но с заданием ты справился!

– Ты, правда, так считаешь?

– А то! – хлопнул Димку по плечу. – Потренируешься…

– На каруселях покручусь, – подхватил Димка, – на качелях до упада покатаюсь. Ещё пару раз на дерево вскарабкаюсь… – озорно глянул на меня.

– И получится МЧС по Пуговкину, – подмигнул я.

– И это… с дерева обзор был не хуже, чем с Воробьевых гор, – подвёл итог Пуговкин.

И мы, как всегда, захохотали.

Крылья за спиной

Дед любит копаться в прошлом – самая любимая тема – как село Зюзино – раз! и стало частью Москвы.

– Что началось! – до сих пор радуется он, – сразу пятиэтажки строить начали.

– И вы квартиру купили?

– Квартиры в СССР не продавались. Их бесплатно давали, особенно заводчанам.

– Круто. Эту квартиру, получается, никто не покупал? Она бесплатная?

– Да, привалило счастье. Не сразу, конечно, долго ждать пришлось, я уже женился,… зато – четырёхкомнатная!

– Сейчас однокомнатные квартиры шире этих четырёх вместе взятых. Как окопались здесь, так и сидите как кроты, – сердито сказала мама, глядя не на деда, а на папу, – все нормальные люди давно в цивилизованные районы перебрались.

– Что ты заводишься? Скоро переедим. Прошу, не скандаль, – спокойно отреагировал папа, протирая стёкла очков.

Дед, чтобы не спорить с «молодыми», схватил спортивные палки, крикнул: «В парк к бабуле» и ушёл натренированным скандинавским шагом.

А я при папиных словах «Скоро переедим» загрустил. Совсем недавно об этом узнал, то есть, знал, что где-то строиться дом, в который родители «вложились», привык к постоянным разговорам, и всё равно удивился, что дом реально построился.

В нашей семье жить в Зюзино в этой квартире нравится всем, кроме мамы. Она давно мечтает перебраться или в «новую» Москву, или «хоть куда», только подальше от хрущёвок. В принципе, ничего плохого в мамином желании нет. Иметь большую просторную квартиру хотел бы и папа, только вслух не говорит при дедушке и бабушке, чтобы не обижать их. Они его родители, а он их уважает. И я их уважаю. И мама, тоже уважает, но ей давным-давно хочется иметь «свой уголок, уютное гнёздышко», это её слова, но только комфортабельнее и шире дедушкиной квартиры. Мама сердится не потому, что злая, просто ей надоело экономить на всём и копить, копить, копить... Мы даже машину из-за этого не меняли – все сбережения на новую квартиру. Дедушка с бабушкой тоже помогали, и мамины родители из Рязани присылали деньги. «Получается, это опять не мамин «уголок», а всеобщий, – пришло мне в голову, – ну да ладно, лучше не расстраивать её». Поэтому я сказал:

– Мам, радуйся, сбылась твоя мечта.

– Я буду радоваться, когда наступлю ногой на новый паркет, – ответила она.

Мне стало ещё грустнее. «Придётся расстаться с Димычем. Пугает новая школа и другой район. Какой он? Таких, как Зюзино, в Москве больше нет. И как сообщить о переезде Пуговкину?  Мой папа его папе ещё не говорил. У мамы принцип «ступить на новый паркет, потом рассказывать всем», значит, она ещё не хвалилась перед Пуговкиной мамой. Опять я – первооткрыватель. Безрадостная фишка».

И вот в последний месяц каникул я, как бы между прочим, сообщил Димке:

– Скоро я тю-тю.

– Растаешь что ли? – жуя жвачку, лениво поинтересовался он.

–  Уеду.

– Пух… в Рязань, к другим бабушке и дедушке? – собрав языком лопнувший пузырь, спросил Димка.

– Да, нет…

– Что «да» и что «нет»? И что означает твоё «тю-тю»? – заволновался Димка, почувствовав неладное.

– У каждого человека есть мечта, – начал я издалека.

– Угу, – буркнул Пуговкин, усиленно жуя и напряжённо глядя на меня.

– Человек живёт, живёт, хранит эту мечту, что-то делает для её приближения…

– Зайкин, странная ты личность! – взорвался Димка, достав изо рта «секретную» жвачку, – то начинаешь с «тю-тю», то, как Гоголь, всё подробно описываешь. Скажи мне чётко и ясно, куда ты скоро денешься? – отчеканил он последние слова.

– Мы купили квартиру в этом… в Сити.

Гром не грянул. Молния не сверкнула. Ничего не изменилось, кроме Димкиного лица: недовольное минутой назад, оно расплылось в широченной улыбке, а брови порозовели.

– Класс! Там же дорогущие квартиры. Поздравляю! Везунчик, – друг, схватив мою руку, с силой затряс её.

Вот вам пример Димкиной непредсказуемости.

– Почему везунчик? – пожал я плечами, не разделяя его радости.

– Новое место! Новая школа! Новые друзья… – говоря всё это, он постепенно начал въезжать – впереди разлука.

Пуговкин замолчал. Мы оба задумались.

– Будь спок, Николя! – внезапно шлёпнул меня по спине Димка. – Скоро в Зюзино все пятиэтажки снесут. Батя говорит: «По плану положено», правда до нас этот план что-то очень долго ползёт, как улитка.

– Если тебя «снесут», то, не факт, что здесь оставят, могут в любой район закинуть.

– Я тебя и «снесённый» не брошу. И на новом месте достану. Погнали!

– Куда?

– Покажешь свой новый дом. Пора проложить маршрут «Зюзино – Москва-Сити».

– Деньги, – только заикнулся я, как он извлёк из кармана единый проездной.

– У тебя их нескончаемые запасы что ли?

– Я же не копил на новую квартиру, – не смог не поддеть он, – гуляем, бро.

– Зачем ты сказал «бро»? – удивился я.

– Сам не знаю, – не меньше меня удивился Пуговкин, – прилетело откуда-то и в рот попало.

У нас с ним была договорённость не только не делать селфи и не регистрироваться в контакте, ещё не называть друг друга «бро». Не нравилось нам это словечко, было оно невкусным.

– Э-э-э, Димыч, я ещё только на словах отчалил, а ты уже портиться начал.

– Портятся помидоры, а я, останусь свежачком, таким, каким ты меня оставишь. 

И мы, подшучивая друг над другом и похохатывая, погнали осматривать моё будущее место проживания.

Москва-Сити – это деловей центр. По правде говоря, папе это место не очень подходит, он скромный тихий программист, в котором течёт зюзинская кровь, а маме – самое то. Она такая же деловая, как это Сити. Не зря моя мамуля – дизайнер интерьера. Ей приходиться заниматься грандиозными проектами, она оформляет разные офисы и квартиры. Постоянно что-то придумывает и всегда нарасхват. Теперь понимаете, почему моя мама не любит хрущёвки.  Папа считает, талант художника у меня от мамы, а талант рассказчика и писательства от деда. Но это так… просто вспомнилось.

И вот поехали мы любоваться новым домом.

Метро гудело. Всё вокруг нас двигалось. Димка и я ловко лавировали среди шевелящейся толпы.

– Улицу-то хоть помнишь? – спросил он, нырнув вслед за мной в вагон.

– Жилой комплекс Прайм Тайм, Хорошевский район, улица Викторенеко, – как вызубренный урок ответил я.

– А-а-а, – протянул Пуговкин, как будто эта информация что-то ему дала.

Прибыли. Дошли до нужного места. Остановились.

Ошеломлённый Димка начал крутиться на месте, бегать туда-сюда, рассматривать всё вокруг.

– Красивый дом, – сказал, вернувшись, но как-то без радости в голосе, – и вообще… отпадно, – продолжил оглядываться.

Я промолчал, изучая современную архитектуру и не представляя, как скоро буду смотреть из окна во-о-о-н той квартиры.

– Какой этаж? – на той же тоскливой ноте поинтересовался Димка.

– Третий.

– Неплохо.

– Потянет.

– Нет! – вдруг вскрикнул друг, перестав оглядываться, – никакой Сити-дрити не сравнится с нашим Зюзино! Здесь же всё стерильно, по линеечке… скука смертная. Беру свои слова обратно.

– Какие слова?

– Что ты везунчик.

– А.

– Попал ты, Николя, влип.

– Вот и я о том же, – вздохнул я.

Пуговкина ни деловой центр, ни жилой комплекс не впечатлил, как и меня, когда впервые приехал с родителями осматривать дом.

– Привыкнешь, – пытался он меня приободрить по дороге домой. – Зато в квартире у вас джакузи, наверное, есть. Есть?

– Есть.

– Комната своя. Своя?

– Своя.

– На улице чистоган, тротуары чище, чем полы в школе… домой в грязной обуви не придёшь, и мама мыть кроссы не заставит.

– Не старайся, Димыч, не успокаивай. Я уже смирился. Буду привыкать.

– Стой! – уставился Пуговкин таким взглядом, словно его посетила гениальная мысль. – А дедушка с бабушкой?

– Что с ними? – испугался я, потому что Димкина глаза под красными бровями стали безумными.

– Они же останутся на месте?!

– Естественно.

– Николя! Я-то с тобой почти уже распрощался, – полез он обниматься, – только вида не подавал, чтобы не расстраивать тебя и себя, а твой дедушка, с бабушкой в придачу, оказывается, останутся зюзинцами!

– Ну да, – без настроения ответил я.

– Будь спок, я кое-что придумал! – теперь Димкино лицо стало хитрым.

– Что там опять пришло в твою бешеную голову? Новая фишка – решил заделаться архитектором?

– Потерпи, скоро узнаешь.

Последняя придумка Пуговкина сразила меня наповал.

Как только мы вернулись в свой район, он не отправился домой, а напросился ко мне в гости. Дома были все, кроме мамы. Нас усадили ужинать.

– Внимание! – встав из-за стола, громко сказал Димыч. Выглядел он как-то непривычно по-взрослому и серьёзно. – Николя, то есть Николай в нашем классе самый лучший, если не считать Дариновски. В новой школе он может стать троечником, пока привыкнет, ну и то, да сё… и ещё от него… из-за него, то есть, благодаря ему, я в этом году, почти что, стал хорошистом, только один тройбан вышел. Николя... то есть лай, короче, Колька влияет на меня положительно и исправляет все мои косяки в характере… дядь Стёп, разрешите Николя-ю остаться жить у ваших родителей, – договорил и уставился на меня. А я, как нёс пирожок к открытому рту, так и замер, пока он произносил речь. Бабушка охнула. Дед, громыхая стулом, зашевелился на своём месте. Папа снял очки… – Пожалуйста, – уже тихо добавил Пуговкин, брови его покраснели, а голос дрогнул.

– Мы этот вопрос обсуждали, – протерев стёкла рукавом рубашки, надел обратно очки папа, – Коля поедет с нами. Нельзя ребёнку отдельно от родителей. Но, обещаю, все выходные, каникулы и праздники будет находиться здесь. Если захочет.

Димка сел. Потом снова встал.

– Я пойду, мне пора.

– Подожди, – вскочил я вслед за ним.

– Ты, Димыч… – все слова разлетелись, я не знал, как выразить то, что творилось на душе, – фишканул так, фишканул, – сказал, понимая: «Не то. Глупо».

– Да ладно, – махнул рукой Димка, – не вышло. Звони, если что, – и подмигнул, становясь привычным Пуговкиным.

Когда он выходил через дверь, – попал в поток солнечного света, падающего из окна подъезда. И мне показалось…. Нет! я точно увидел, как за его спиной трепещутся три пары прозрачных крылышек. Я от удивления зажмурился – услышал звук защёлкнувшегося замка. Открыв глаза, подумал: «Пуговкин реально стал превращаться в крылатого Серафима!» – и чуть не заплакал от переизбытка чувств…

В принципе, больше добавить нечего. Самые интересные истории я рассказал, а новые только должны случиться. Ах, да… всем тем, кто скоро переедет жить в Зюзино.

Обращение!

Мальчишки и девчонки, ищите там Димку Пуговкина. Если найдёте, спросите псевдоним. Мало ли ещё какие Пуговкины бегают по Зюзино. Мой Пуговкин – крылатый Серафим, который говорит: «Будь спок!».  Рекомендую.  Обязательно сдружитесь с этим ненормальным. Не пожалеете. С Димычем не заскучаешь! Ну а я буду приезжать на выходные и каникулы к деду. И заниматься дальнейшим жизнеописанием Пуговкина, а, может, и ваши фишки попадут в мои «мемуары».

До встречи!