Я сижу под яблоней и выжидаю. Рядом — рулон туалетной бумаги, который служит мне биноклем, и ведро полусгнивших яблок — боеприпасы. Пот затекает мне в глаза, острые ветки больно царапают спину, но уйти нельзя: я в засаде.

Вокруг — ленивый июльский полдень. Пчелы, набрав полные туески мёда, так и остались, задремав, на цветах. Птицы попрятались. Кажется, даже солнце еле движется по небу.

— Ага, получай! — кричу я, и первая яблочная граната летит в цель.
Цель издаёт крик и раненым лосем, ломая ветки, движется в мою сторону.

Я продолжаю обстрел, но силы неравны. Бормоча угрозы, враг приближается, и мне приходится спешно отступать.

—Мам, она первая начала, —брат хмуро потирает ушибленное плечо.

Для встречи с главнокомандующим объявлено временное перемирие. Я отстранённо рву листики войлочной вишни и разглядываю карманы на старых выцветших шортах брата:они как раз на уровне моих глаз. Руки липкие от яблочного сока, а над головой уже кружится полосатая любительница сладкого — оса. Этого ещё не хватало, и так настроение подпорчено.

— Или вы не трогаете друг друга, или каждый собирает по ведру смородины, — объявляет главнокомандующий, и мы, конечно, клянемся тут же поднять белый флаг.

После обеда случается неожиданное: брат приходит мириться. Первый. И с подарком. На дне его сложенной ковшиком пропитанной солнцем ладони горделиво рдеют три малиновые великанши. Каждая размером с яблочко-дичок, что растёт у нас возле старой качели. Не малина, а малинища. И где только он их достал, не иначе, как за дом лазил: там, в колких зарослях, самый крупняк.

— Вот, — говорит, — тебе. Ну, мир?

Я гляжу на него с недоверием. В светло-карих, как у мамы, глазах, пляшет солнце. Смотрю ещё раз на ягоды. Их бархатная кожица натянута так, что сразу понятно — пора! Рот наполняется сладкой слюной, и я даже зажмуриваюсь на секунду. Потом осторожно кладу одну на язык. Сок брызжет во все стороны, и я смеюсь. Мир!

И тут в малиновом сладком соло звучит какая-то фальшивая нота. Затем ещё одна. И ещё.

— А-а-а-а, что это? — кричу я, и две вороны, увлеченно что-то искавшие в земле, заполошно хлопают крыльями и тяжело взлетают на крышу.

Во рту все пылает, будто дракона проглотила. Я плююсь и бросаюсь вслед за братом. Он, торжествующе ухая, удирает, высоко подкидывая длинные в комариных укусах ноги.

— Настурции, настурции! — хохочут мне в лицо вишневые кусты за его спиной.

Войны не избежать. Огненные горькие семена настурции, тщательно спрятанные в малиновую мякоть, — достаточный повод для возобновления боевых действий.