Довелось раз одному барину из Петербурга возвращаться в своё имение чрез Тверскую губернию. Звали того барина Владимиром Лукичом Саранцевым. Был он титулярным советником лет тридцати пяти и служил в министерстве финансов, и потому жалование имел весьма пристойное. Был он в лисьей шубе, пышной песцовой шапке, слегка навеселе, и потому бубенчики его тройки казались барину сладкой предрождественской песней. Да ещё кучер его, Егор, подпевал что-то раздольное, протяжное в такт бубенцам. И от этого становилось радостно на душе. И любовался Владимир Лукич белоснежными просторами матушки Руси, берёзами да елями в инее, будто в царском серебряном убранстве, домами, с шапками снега на крышах, словно из самой сказки. И даже выбеленные снегом сельские погосты выглядели радостнее обычного. А Солнце разбрасывало по чистому снежному полю разноцветные искорки, словно игрушки на ёлке. И всё это студёное царство наполнялось торжеством и предпраздничным благоговением. Полозья саней скрипели по морозному снегу, отмеряя одну за другой вёрсты, а конский пот смешивался с холодным воздухом и печным дымом, создавая новый, ни с чем не сравненный аромат, какой можно почувствовать, лишь побывав в русской глубинке.

- Зима то какая, барин! – Обернулся кучер к Владимиру Лукичу. – Этак, кто зимы в деревне не видал, тот её и не видал вовсе.

- Оно верно, Егор. – Отозвался Саранцев. – Как думаешь, когда дома будем?

- Так ежели така дорога то устоит, на Спиридона точно будем.

- Не сглазь только, смотри. – Усмехнулся барин, и уткнулся в большой лисий воротник.

Мимо проносились сёла, полосатые верстовые столбы, леса, занесённые снегом, поля, без конца и без края, под волнистым снежным пологом, боле похожие на моря.

Снег пошёл тихо, и в лад со всем миром, торжественно. Большие белые хлопья летели вниз, разносимые легким ветром, набивались за воротник, назойливо, будто мухи лезли в глаза, нос. Уже и свет пропал от такой метели.

- Сглазил-таки, стервец! – крикнул кучеру Владимир Лукич, стараясь придать досадной ситуации вид шутейного приключения.

- Выходит так, барин. – Вздохнул тот, и покачал головой. – И откуда ж только там всё это берётся? Вроде слышал, тамо ничего, акромя воздуха то и нету, ан вона что валится-то.

- То вода, Егор. В одном месте она испаряется, а в другом замерзает и падает. То снегом, то градом, а то дождём. Так учёные сказывают. А впрочем, Бог его знает. – Казённым голосом ответил Саранцев, пытаясь хоть так развеселить себя, подражая манере университетского профессора.

Но незнакомый с университетскими манерами Егор шутки не понял, и сидел хмурый на облучке, бормоча под нос не то молитвы, не то проклятия. Метель всё усиливалась, и вскоре уж ни лесов, ни лугов, ни дальних деревень, что взбегали то тут, то там по пригоркам, не стало видно вовсе, да и сама дорога то и дело терялась в снежных заносах.

- Скоро уж стемнеет. Надо бы, барин, где-то переждать вьюгу-то. – Поворачиваясь к Саранцеву, почти прокричал кучер, стараясь пересилить голосом снежную пелену, их разделявшую.

- Хорошо, Егор, остановимся в первом трактире. – Согласился Владимир Лукич, так же повышая голос, наперекор бурану.

Но трактира не было. Мимо проносились деревни, одна за другой, пыхтя на проезжающих сладким печным дымом. Полосатые столбы призрачно маячили сквозь метель. Уж и Солнце укатилось за горизонт, открывая путь первой звезде, но трактира не было.

- Ах ты, оказия! – выругался Егор. – Этак, Барин, и сгинуть не мудрено, в таку погоду то.

Саранцев молчал, думая о чём-то о своём, и кажется, не слышал слугу. Луна сквозь облака глядела единственным своим глазом, пытаясь высветить хотя бы контуры мира, что простирался под нею. Но тщетно. Вскоре и она, видимо передумав, скрылась в тучах.

- Всё, барин. Приехали. – Развёл руками Егор. Сани встали, и только шелест падающих снежинок нарушал ночную тишину.

- Что случилось? – Поинтересовался Владимир Лукич, пытаясь с места разглядеть что-то пред лошадьми.

- Дороги нет, барин. – Промороженным голосом проскрипел кучер. – Занесло родимую.

- Тфу ты! – Досадливо выругался Саранцев. – Что же нам теперь делать?

- Этак тут село вроде какое. Так на ночлег напроситься надыть. Авось не прогонят. – Подсказал Егор, приняв риторический вопрос барина на свой счёт.

- В самом деле, не замерзать же. – Согласился тот, и окинул ещё раз взглядом местность, в которой Судьбе было угодно подкинуть им такую оказию.

Шагах в двадцати от саней стоял одинокий домишко, более уже похожий на сугроб с окошком. Снега у стен и на крыше его было столько, что сросшиеся снежные наносы укутали всю постройку, словно большим белым одеялом. Однако дым из трубы валил исправно, да и свет в окошке подавал знак о скромных обитателях сего чертога, и привлекал путников, суля приют и тепло в ночи. И лишь вокруг, на сколько хватало глаз, ни зги. Только белая пелена метели, да чернильная темень ночи, в неимоверном смешении на какой-то дьявольской палитре, творили сей неистовый мир.

Увязая по пояс в сугробе, Егор пробрался к окошку и постучал.

- Отвори, хозяин, Христом богом, пусти путников. – Прокричал он так, чтобы в доме его услышали.

Через некоторое время дверь отворилась, и на пороге появился некто. Кто таков, Владимир Лукич из саней не видел, но сквозь метель слышал обрывки слов его разговора с кучером.

- Владимир Лукич, заходитя. – Вдруг громко позвал Егор, сам направляясь к саням. – Заходитя, а я пока распрягу. – Повторил он, показывая рукой на избу.

- Ай, давайте подсоблю, барин. – Сказала подошедшая к саням женщина. – Проходите в избу. Тамо тяпло у нас.

- Благодарствую, хозяюшка. – Весело ответил Владимир Лукич, но слез с саней сам, по сути своего благородства, не позволявший дамам прислуживать себе, не взирая на их происхождение.

Только войдя в освещённую лучиной комнату, Саранцев рассмотрел хозяйку внимательнее. Это была не то чтоб молодая женщина, а почти ещё девка. Молода, пригожа, с большими зеленовато-серыми глазами, не чуждыми ни искры радости, ни весёлого задора, ни любопытства, граничащего, порой, с допустимой долей нахальства, но всё это было лишь наледью над какой-то щемящей тоской, болью, скрытой ото всего мира, но терзающей душу ежечасно, с неутомимым неистовством.

Ни видавшая виды изодранная доха с чужого плеча, ни серый, козьей шерсти платок, который она придерживала рукой под подбородком, ни огромные латанные валенки не могли скрыть красоты девушки. И даже народный деревенский говорок, звучал из уст её как-то по-особому прекрасно.

- Как звать то тебя, хозяюшка? – Осведомился Саранцев.

- Анютою, барин. – Ответила та, и по-девичьи опустила взгляд. – А чего же вы на ногах то. Садитеся к столу. – Указала она рукой на лавку, у самого окошка, прямо в красном углу, где принято усаживать дорогих гостей. К лавке той был придвинут простой деревянный стол, мужицкой работы, с чисто выскобленной столешницей, и небольшим караваем на блюде, прикрытым полотенцем. – Только вот потчевать то вас нечем. Одни картохи да хлебушко. Вы ужо не побрезгуйте, барин. – Сказала она, доставая из печи на стол чугунок с картошкой.

- Ну, уж об этом не переживай, Анюта. – Улыбнулся Саранцев. – Егор, доставай, там, из сумки…

Егор, только что вошедший в избу, перекрестился, снявши шапку, да крякнув, полез в большую барскую суму, выкладывая из неё на стол дорожный провиант.

Моментально на столе появилось сало, колбаса, полфунта гусиного паштета, купленного во французской лавке на Невском проспекте. От всего этого изобилия по избе пошёл густой аппетитный аромат, только Анюта, не смотря на то, что многие яства были для неё в диковинку, сохраняла спокойствие, и даже какое-то подчёркнутое равнодушие к происходящему. Даже появившаяся из сумки бутылка коллекционного «Бордо» 1856 года, не тронула её юного, но в то же время по-взрослому серьёзного взгляда.

- А что же ты сама стоишь, хозяюшка? – Саранцев произнёс это как можно благожелательнее. – Садись-ко сама с нами.

- Благодарствую, барин. – Ответила та, и перекрестясь, присела на краешек лавки.

В тот же момент, из-за угла печи, что отгорожен был ото всего мира занавескою с вышитыми петухами, вышел совершенно голый мальчуган лет трёх, и встал возле печки, с любопытством глядя на гостей.

- Федька, а ну спать, живо! – Полушёпотом, строго насупив брови, сказала Анюта, внезапно ожившая. Но Федька спать и не думал, а улыбаясь глядел на всё происходящее такими же как у матери, серо-зеленоватыми глазами.

- На-ко, вот ему сальца. – Сказал Владимир Лукич, протягивая женщине тонкий кусочек солёного сала, который мальчуган тут же схватил, и стал с аппетитом посасывать.

- Спасибо, барин. – Поклонилась Саранцеву Анюта. – Да вот не спит пострел. Выполз на ночь глядя.

- Да пускай. – Кивнул тот. - Здесь столько для него интересного.

- А где ж хозяин твой? – Задал вопрос, доселе молчавший Егор. И Анюта тут же переменилась в лице. В глазах её мелькнула тенью какая-то неистовая боль, но тут же спряталась, однако присутствие её стало теперь более заметно.

- И-и, второй год уж помёрши-то… - Произнесла она, махнув рукой куда-то в сторону, и отвела взгляд.

- Стало быть одна так и мыкаешься? – Спросил Егор, дожёвывая бутерброд с салом.

- Одна. – Вздохнула женщина, и тоже принялась за трапезу. Но жевала молча, не чувствуя вкуса, глядя куда-то не то в пол, не то в сторону.

- Да ты прости, коли чего не так-то… - Сконфузился кучер. – Али вспомнилось что?

- Да что уж… не воротится. – Как-то совсем по взрослому сказала Анюта.

- Как же ты нас среди ночи пустила-то? – поинтересовался в свою очередь Саранцев.

- Да в такую погоду лихой человек и не шастает. Одни токмо горемыки, навроде вас. – искренне и просто ответила женщина, и оба, и Владимир Лукич, и Егор в один голос рассмеялись. А вместе с ними и сама Анюта. А, глядя на взрослых, и Федька у печи стал подпрыгивать и махать ручками, всё же не выпуская сала.

- И то верно. – Добавил Саранцев, разливая по металлическим походным стаканчикам вино. – На-ко вот… - Улыбнулся он, пододвигая один к Анюте.

- Это что? – С недоверием спросила она, заглядывая в стакан, словно перегибаясь за край пропасти.

- Вино. – Ответил тот. – Чай не видела?

- Так у нас то мужики самогон пьют, а нам то не особо надобно. – Анюта сделала маленький глоток, поморщилась, и отставила стакан. – Не, барин, не гневись, не по мне такое питьё.

- Ну, как желаешь. – Махнул рукой Владимир Лукич, и сам сделал пару глотков из своего стакана.

- А как же помёр хозяин то твой? – Спросил вдруг Егор. – Чай болел?

- Так ина хворь от бога, а ина от людей бывает. – Как-то загадочно ответила женщина, и тяжело вздохнула.

- Как так? – Не понял Егор.

- А вот была в девках ещё, - начала рассказ Анюта, - жила тогда в Семёновском, что в Олонецкой губернии. Село большое. Да хозяйство отцовское было справное, да и рыбак был знатный. А было нас восемь детей. Братьёв пять, Настька с Дуней, сестрички, да я, старша над ними. Побольше стала, так на бесёду ходила. Много нас собиралось. Парни, девки. Там я и заприметила Фролушку. Большой, красивой, кудрястой. А как пляска какая, так рядом всё крутилась – заприметит, аль нет. А уж как заприметил, так мы с ним и не расставались больше. Вот он даже как днём, то я по воду иду, так он и вёдра мне поднесёт, и так… - Анюта вздохнула, а Владимир Лукич и Егор молчали, внимая словам неожиданной рассказчицы.

- Вот росла я, росла, и пришли раз к нам в дом сваты. А я то думала, что от Фролушки, обрадовалась, выбежала. А то рядчика охотной артели сын, Тришка. Весь конопатой, рыжий, да то не беда, а не любили его у нас. Отец то Тришкин богатый был, артельщик видный. А сынок то и по трактирам и всяко разно… Отказала я ему. Уж корил меня отец, мол, Тришка жених богатый, зря спровадила. Фролки то твоего, говорит, всего и богатства, что руки да лодка. А чрез неделю отец Тришкин, Игнат Савельич сам в дом к нам. Поедем, говорит отцу, в город, ты рыбу, я шкурьё да мясо продавать. Вместе веселее. Отец мой и согласился. А только вернулся из города смурной. Проигрался, говорит, в трактире в карты. Задолжал Игнату столь, что в пору и избу продавать. А за долги Игнат тебя, Анюта, в жёны Тришке требует. Иначе говорит, разорю. Нанял, видать, Игнат мазуриков. Не спроста ведь такое приключилось. А что делать, детей то акромя меня ещё мал мала меньше. Я к Фролушке плакаться да проститься. Ох, только зря я…

- Чего же зря то? – Не выдержал Егор, увлечённый Анютиным рассказом.

- А то, что продал Фролушко мой всё, что было у него. И дом и лодку и снасть. И отдал всё Игнату до копеечки. Прилюдно. Хотел, говорит, я тебе сам, Анюта сватов заслать, Тришка опередил. Да видать теперь не судьба нам. Одно хочу, чтоб не шла ты за постылого. Сам же завтра уеду на юг, доли искать. Прости, говорит. А я как была, так на шею ему и кинулась, никто, говорю, не нужон мне другой. Собралась я, да с Фролушкой и убёгла. Сюды приехали, вот тут, в старой кузне и поселились. Подправили…Фрол то на все руки… Потом уж Феденька появился. А потом Фролушко мой занемог. Да по весне, на Евдокию и помер. – Женщина перекрестилась, да провела ладонью по глазам, видно пытаясь скрыть от постояльцев набежавшую слезу.

- Так и одна? – Спросил Егор, и голос его прозвучал тихо.

- Одна. – Вздохнула Анюта. – А что делать! Молот то мне не поднять. Хотела в город пойти, да с малым то куда. Сама как-то вспахала, сама посеяла. Подрастёт Федька, тогда видно будет.

Спать ложились молча. Владимир Лукич на печи. Егор с Анютой на лавках. По утру же Саранцев оставил хозяйке провиант, что был в сумке и денег. Она было отказывалась, но он настоял. – Для мальца возьми. – Сказал он, крепко сжав в кулак её ладонь с несколькими бумажками.

За ночь метель унялась, и новый день вступал в мир, наполняя его Солнцем и птичьим щебетом. Мороз весело пощипывал за нос и уши. Снег тихо скрипел под полозьями. И только вдалеке позади, всё ещё виднелась маленькая фигурка женщины, глядящей в след уезжавшим путникам.

Ближе к лету Саранцеву снова довелось проезжать этой дорогою. Изба, где жила Анюта, оказалась заколочена. Соседи сказывали, что, мол, в город подалась с дитём. Больше о ней никто ничего не знал.