Подземный «Голландец»

повесть

ГЛАВА 1

Не совсем лирическое  отступление  №1(вступление)

  Случалось ли вам ездить в Московском  метро ранним утром, или поздно вечером? Так, почти ночью, перед самым закрытием?

  Если случалось, то вы должны знать… должны помнить это ощущение. Оно, бывает, конечно, не всегда, но очень часто.

  Такое ощущение, что все, кто собран в этом вагоне, как бы случайно, в этот поздний, или в этот ранний час, связаны чем-то между собой. Как бы родством, что ли.

  Каким-то высшим родством…

  Видишь  ли Ты нас, Господи, со своей немыслимой высоты? Зачем Ты собрал нас здесь, в этот вагоне? Нас, незнакомых, неведомых друг для друга людей?

  Может быть, Ты хотел бы, чтоб мы познакомились? Может быть, тут, на соседней лавке, Ты посадил, для каждого из нас, самого нужного, самого необходимого в жизни человека? А, может быть, Ты просто хочешь помочь нам разобраться в самих себе?

   А, может быть, Ты Сам… Ты Сам тут, с нами… Невидимо...

  Сейчас, сейчас… Я протяну руку, и коснусь Тебя.

  Какой нежностью наполняется душа!

  Собратья мои! Собратья мои по вагону! По метрополитену! По городу! По стране, по самым далёким её уголкам! Собратья мои по всему огромному миру! От Антарктиды, и до Гренландии... Как же я люблю вас! Мы здесь, все вместе, в этом вагоне…

  Эх, как меня развернуло!

  «Осторожно, двери закрываются!» Поехали!

ГЛАВА 2 

    Итак, ранним воскресным утром, поезд метро продолжал свой, отмерянный Богом (и расписанием) путь.

   Обычный поезд, и обычный вагон.  Последний вагон раннего, воскресного поезда.

    Народу в вагоне  немного. На каждой лавке  оставались незанятые сидячие места.

    В углу, на самой короткой, трёхместной скамейке, сидел бомж. Он ехал от места своего ночлега, и до кольцевой. На кольцевой спать  спокойнее, чем  на радиальной. Едешь по кругу, да спишь! 

    Спать  на улице, или в неотапливаемом подвале, становилось всё холоднее и холоднее. Осень, всё-таки.

    У бомжа - ещё не совсем опустившийся вид, и бомж  не сильно пьян. Можно даже сказать, что он  трезв. Всё, что он выпил за ночь, для сугреву, давно уже выветрилось. Вернее, оно ушло по назначению. Согрело бомжа, как могло.

    Но запах от бомжа чувствовался. Поэтому  сидячие места на лавках, рядом с ним, а так же напротив него, оставались пустыми.

    На длинной скамейке, с краю, сидел молодой парень, в синей шапочке с козырьком. Можно было подумать, что он спит, так как глаза его были  закрыты.

  Но он, периодически, мелко вздрагивал, иногда почёсывался. То откидывал голову на стенку вагона, то низко сгибался. Вертелся, крутился…

     Мужик напротив – то поглядывал на него, то сам закрывал глаза. У мужика  лицо… как бы это сказать, чтобы не сильно обидеть… Лицо человека, который лет тридцать пил, не переставая, а потом – завязал. Причём завязал сам, именно так, завязав в неразвязываемый узел свою собственную, железную волю.

    Тридцать прошлых лет просвечивали сквозь благообразную трезвость этого лица, и ничего нельзя было с этим поделать.

   На коленях у мужика располагался квадратный портфель, весьма объёмистый.

   Рядом с мужиком сидела женщина средних лет, в длинной юбке и в платке, повязанном назад. Она как вошла, так сразу вытащила небольшую книжку, обёрнутую в белую бумагу, и принялась читать. Иногда губы её шевелились, а иногда она прикрывала глаза, отрывалась от книги, и как бы повторяла что-то про себя. Потом смотрела вокруг, взглядом почти невидящим, и снова погружалась в свою книжку.

   Через два свободных места от неё, на другом конце лавки, сидели два гражданина кавказской национальности.

  Они лениво переговаривались на своём языке. Младший из них баловался с мобильным телефоном, и тот жалобно попискивал в его руках. Старший же сидел, развалясь  и вытянув в проход ноги, обутые в  дорогие ботинки.

ГЛАВА 3    

Женщина в платке

    Я не стала ждать лифта, и спустилась по лестнице, со своего четвёртого этажа.

   Так неспокойно всё колышется внутри, что хочется нагрузить ноги.  Надо хоть немного потопать, постучать по ступенькам, пройтись по грязным лестничным пролётам, и выглянуть на улицу сквозь мутные стёкла лестничных площадок.

   Нет, не помогло. Я нажала кнопку, и, под пиканье домофона, толкнула тяжёлую дверь подъезда.

  Я вывалилась на улицу. Странная мысль промелькнула в моей голове. Мысль о том, что мы живём, то есть, вообще, мы живём свою жизнь – под это самое пиканье.

  Пикает домофон, пикает лифт, пикает микроволновка. Даже холодильник, и тот пикает: «Закрой меня!»

     Всё, всё вокруг пикает! Всё предостерегает, все предупреждает или заграждает. И даже непечатную речь, как это говорят… «Запикивают!».

  Хорошее слово!

  Вот и этот, сосед. Телефоном своим пикает! Азербайджанец, что ли? Небось, на свой рынок едет. Торговать!

    И, правда, на этих рынках – только они. Если стоит продавщица славянской внешности, то сзади, обязательно – они.

   Как  тут быть? Что делать, что думать?

   Какая только ерунда не залезет в голову! Искушение! Легче думать о том, как всё вокруг пикает, чем просто сосредоточиться на молитве.

   Или думать о том, сколько вокруг этих… как их называли-то раньше? Иноверцев? Инородцев? Вот-вот! И иноверцев, и инородцев. А наши-то где? Не там ли, где этот? Бомж на лавке! Ну, кто он такой? Откуда он взялся? Ведь не старый ещё! Как он мог так опуститься? Ведь был он ребёнком, и мать у него была… может, и жена была, и дети… Ну почему? Почему такое происходит с нами, Господи?

   Господи Иисусе, сыне Божий, помилуй меня, грешную.

   Успею ли Акафист дочитать?

   Успею. А на душе- то как… тяжело. Просит душа исповеди. Больше трёх месяцев, как я не исповедовалась. И не причащалась. Никак не могла собраться.  То одно, то другое. А поститься как трудно! Так и подмывает съесть что-нибудь вкусненькое. А в пятницу – обязательно какой-нибудь праздник.  День  рождения у кого-то, особенно на работе, или просто,  соседка придёт  и принесёт кусок торта.

   А когда звать гостей, как ни в пятницу? Все работают, всем отдохнуть хочется на выходные. И муж…

   Как это у меня получилось – пропоститься целую неделю, сама удивляюсь. Да нет, не удивляюсь. Просто – тяжело на душе. Так тяжело, так много накопилось на душе грязи, что пришлось её выдержать, эту неделю поста.

  Слава Богу, хоть села, в метро.  Даже дома не читается так хорошо, как здесь. Всё, больше ни о чём не думаю! Всё! Читаю!

   «Взбранной  Воеводе победительная…»

    Нет, не могу! Ну, есть ли вообще стыд у людей, или нет? Ещё чуть-чуть, и они начнут раздеваться прямо здесь, в метро!

   Господи, помилуй!

ГЛАВА 4

   Поезд двигался не очень быстро, и довольно долго стоял на остановках. В противоположном углу вагона, на такой же лавочке, как бомж, сидели двое. Парочка. Они целовались.

  Место рядом с ними, и скамейка напротив, как и в случае с бомжом, были пусты. Возможно, люди не сели туда потому, что им не хотелось смущать целующуюся парочку. А, может, потому, что людям просто не хотелось, или было стыдно на это всё смотреть. Потому, что парочка целовалась довольно откровенно. Можно даже сказать, что эти двое целовались  - просто бесстыдно.

  По крайней мере, люди поглядывали в ту сторону. Глянут, и отвернутся. А азербайджанцы – скажут друг другу пару слов, на своём языке, и посмеются… И все молчат, замечаний парочке не делают.

  Может, потому, что утро… или потому, что места свободные в вагоне есть. Вот если бы пришлось сидеть напротив - одёрнули бы их, конечно.

   На длинной скамейке, рядом с целующейся парочкой, сидели трое. Молодой мужчина, молодая женщина, и пожилая, скажем так, тётка. Возле них стояли две сумки, и несколько пакетов.

   Пожилая всё старалась что-то сказать молодой, перекрикивая шум движущегося вагона. Мужчина же сидел с видом отрешённым, недовольным, и невыспавшимся. Не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что пожилая тётка приходится молодому мужчине тёщей.

  Слава Богу, что уезжала, по-видимому, именно тёша. Потому, что молодой мужчина напоминал тучу, готовую вот-вот разразится крупным градом.

  Напротив тёщи и зятя, на лавке, с краю, располагался мужчина средних лет, ничем не примечательный, разве что своей небритостью. Какая-то тотальная небритость и помятость читалась во всём его нехитром облике. Впрочем, чего не случается утром, в воскресенье…

   Ещё  один мужчина сидел на этой же лавке. Эдакий лысоватый денди сидел там. Тонкий запах дорого мужского одеколона был едва уловим, но его можно было ощутить. Кто понимает, конечно.

  Даже удивительно  видеть столь ухоженного, и одетого в дорогие вещи мужчину, на простой лавке в метро, да ещё и в воскресенье, да ещё и утром.

   Но – чего  в жизни не бывает!

   Рядом с тёщей, её дочерью и зятем, сидела пара. Видимо, муж с женой. Или нет?

   Не очень молодые, усталые. Она положила голову ему на плечо, а руки их  переплетены…

  Он  высок ростом,  черноволос, и довольно худ  Она – значительно  ниже его,  и  заметно, по-женски, полновата. И лицо! Такое миловидное, «белобрысое» русское лицо...

  Она казалась бы о симпатичной, если бы не настороженное  и какое-то просительное выражение  лица.

   Глаза  его были закрыты, а  она смотрела на своё отражение, в черном стекле противоположного окна. Сумочка её лежала рядом, на скамье, на свободном месте. Это была небольшая, кожаная сумочка, очень изящная. И по тому, как свободно лежала эта сумочка, и по тому, как сидела, и смотрела на своё отражение эта женщина, можно было бы предположить… подумать... А, впрочем, зачем нам о них думать?

    Сейчас, через пару остановок, выйдут сначала одни, потом другие.  Эта  пара тоже выйдет, как и все. И новые пассажиры войдут в метро, и так далее, и тому подобное. И у каждого – своя жизнь. Не правда ли?

ГЛАВА  5

Не совсем лирическое отступление № 2

  А зачем нам, вообще, друг о друге думать?

  И, вообще, как мы друг о друге думаем?

  Вы никогда не задумывались о том, как мы это делаем?

  Ведь, чаще всего, мы думаем о других только в таком разрезе, в каком это касается нас самих.

  «Вот, Ванька, такой гад, испортил мне настроение!» «Вот начальник, мало того, что тупой, да ещё ко мне придирается!» «Вот, Манька, устроила истерику, а теперь у меня голова болит!»

  Нет, вы согласитесь, что это – именно так!  Подумать  о другом человеке, не имея в виду себя – это уже высший пилотаж. Это – уже не всякому доступно! Особенно – подумать о другом хорошо, или, хотя бы, объективно.

 Ну, например, подумать так: «Какой добрый, бескорыстный человек!»

 И не подумать, вслед за этим: «Да, мне бы столько денег, как у него, и я был бы бескорыстным!» (Что, конечно, не факт. Бескорыстие - не зависит напрямую от количества денег. Но  приятно так рассуждать, согласитесь!)

  Да, чаще всего, мы думаем о людях именно так: относительно себя.. А ещё чаще - мы не думаем о людях вообще. Даже о близких. Вот так, например:

   «Ты обо мне подумал?» - кричит взрослому сыну мать, когда он является домой ранним утром. – «Я уже морги обзванивать начала!»

  «Ма, да в чём дело…» - отвечает сын.

   У него голова болит с похмелья, и вообще... Пристали к человеку, на пустом месте!

  «Отстань, ма», - говорит отпрыск, и идёт в ванную.

   Эх, ма!

   Или так: «Ты о семье подумал?» - кричит жена своему мужу-алкоголику, или мужу-игроку, или, не дай Бог, наркоману. Или просто – мужу-гуляке.

   Ну да, только у него и  делов, что думать о семье.

   Это, конечно, примеры экстремальные. Нет, не часто встречаются на свете такие люди, которые способны думать о других. И, более того, что-нибудь для других сделать, не требуя ничего взамен. Не требуя ничего для себя, для своей персоны.

  Мы отвыкли думать о других. Мы утеряли чувство братства, и даже – чувство соседства.

  Чужие среди чужих. Иногда даже в собственном доме, в собственной квартире,  и то – чужие, среди чужих.

   Сухие, черствые, как головешки.

   А вагон всё движется, движется...

  «Осторожно,  двери закрываются». Закрываются, закрываются двери!  Осторожно!

ГЛАВА 6

Мужик с портфелем

  Хорошо, что я по графику работаю. Сегодня воскресенье, так можно хоть посидеть. А то работа такая, что не посидишь. Машины эти – так и снуют. Туда-сюда, туда-сюда. А наше дело какое? Наше дело сторожевое. Пропуск проверить, начальству позвонить.

  Да, работа есть работа. А куда пенсионеру военному податься? Нет, ну была бы у меня хоть специальность техническая… а так… Равняйсь, смирно. Ать, два, ать, два. И так – всю жизнь.

   Нет, жаловаться грех. Грех! Бывали и у нас времена! И мы были рысаками! Не то, что сейчас молодёжь. Ну что это за хлюпик напротив меня? Тьфу, смотреть противно! Всё ерзает, ерзает. Небось, от Армии откосил. Или родители любящие выкупили, за взятки.

  Ну, что он ерзает, как будто у него шило в штанах! Точно, что не служил! Откупился, как пить дать, откупился!

  Что это за жизнь сейчас? Одни взятки, да бандиты!

  Ничего не понятно. Кто у власти?  У кого деньги? И  почему вдруг деньги оказались у этих людей, а не у других? Откуда они повылазили, «новые», эти олигархи, из каких щелей?

  Голова болит. Давление стало повышаться, в последнее время. Жена померит, и молчит. А потом идёт за таблетками.

  «Сто шестьдесят на сто», - говорит. А, наверно, там и больше оно, давление это. Точно, больше.

  Сколько её осталось, этой жизни! Разве так я думал доживать свой век? В другие времена - мог  подполковник  свободно жить на пенсию.

  Просто жить, на рыбалку ходить, на даче ковыряться. Мемуары писать! А что, есть о чём и мемуары написать. Столько всего было, за двадцать пять лет службы… Три заграницы… Африка…

   Вот тебе и Африка. Успокойся! Сторож – он и в Африке сторож. И портфель этот… Как он мне надоел, портфель этот! Тяжёлый, собака! Можно подумать, сокровища везу, такой он тяжёлый, этот портфель. А там – еда, на двое суток. Суп там, в стеклянных банках, вот что там! Дожил…

   И жена… Тоже, болеет, и на пенсии. И всё работает. А как прожить? Как прожить на пенсию, если не работать?

 Эх, Родина милая, где ты? Что же ты сделала с нами, с защитниками своими! Неужто,  и вправду, защищали мы не то… и не так?

  И что делать? Богу молиться? Вон, как эта богомолка, соседка моя. Ишь, молитвенник читает! А тоже, наверное, в КПСС состояла. И партвзносы платила, и на собраниях сидела!

  Смотреть противно!

 Нет, ну а сама она так… ничего. Симпатичная, наверно, была в молодости.

 Эх, молодость! Молодость… 

ГЛАВА 7

  Парень в синей шапочке (непечатная лексика закодирована)

   Скорее бы, скорее бы доехать.  Э-э, как же я мог так лопухнуться! Э-э! Сволочь, этот Коля, сволочь! Я его, как родного, а он… Э-э, украл дозу, украл последнее, э-э-э, э-э, э-э-э, э-э. Меня кумарит! Ломет, в сухую ломает, э-э, э-э, э-э.

  Коля сволочь, сволочь… Как мне хреново! Скорее бы доехать, и у Сереги взять. Хоть немного, э-э, э-э, сука, сволочь этот Коля…

  Что ты выпялился на меня, боров толстый? Морда красная! Что смотришь? Э-э!

  Что тебе надо от меня?

  Коля сволочь! Э-э! Э-э!

  И  т. д. и т.п.

  

 ГЛАВА 8

- Уважаемые пассажиры! Извините, что беспокою вас ранним утром. Однако то, что я хочу вам предложить, пригодится вам в повседневной жизни!

  На очередной станции в вагон вошли четверо. Молодая женщина, с давно крашенными белыми волосами, и довольно заметными синими кругами под глазами. В руках женщина держала сумку  и пакет. Она опустилась на свободное место, в центре вагона.

 Рядом с ней присела другая женщина. Средних  лет, в берете. Так себе, ничем не примечательная тётка.

  Туда же, только с другого края лавки, опустился ещё молодой мужчина, в очках. Этот сразу достал из мужской сумки книгу, и приготовился читать. Но и он, волей-неволей, вынужден был посмотреть в сторону четвёртого вошедшего.

   Все  сидящие в вагоне подумали примерно одно и то же, только с небольшими нюансами:

«Господи! И в воскресенье их носит! Как же они забодали, эти… как их… коммивояжеры!»

- Уважаемые пассажиры! Позвольте предложить вам пальчиковые батарейки, и ручки трёх цветов, по цене десять рублей, за три штуки, а так же гелиевые ручки, пластырь, блокноты… Кто заинтересовался, прошу! Покупайте здесь, а то потом кинетесь – а не будет!

   Вот уж действительно! На всю оставшуюся жизнь, чтобы хватило! И батареек, и пластыря, и гелиевых ручек, всех цветов.

  На всю жизнь… на всю…

- Сюда подойди! – подозвал продавца мужик с портфелем. Он вспомнил, что у него на работе начал отставать будильник. – Батареек мне, пару штук!

- Они по две штуки, в упаковке. Берите две упаковки, на запас!

   Мужик усмехнулся, и сказал:

- Ладно, давай!

   А про себя мужик подумал: «На тебе бы пахать, а ты по вагонам ходишь, батарейки носишь!»

  Продавец же подумал что-то вроде этого: «Сколько ни ношу эту гадость, не перестаю удивляться, что люди это покупают. Не смотрят - ни на срок годности, ни на то, как грубо прикреплены эти батарейки к упаковке. Лохи, одним словом! Лохи московские!»

- Ко мне подойдите, пожалуйста! – подозвала продавца  вновь вошедшая женщина с плохо крашеными волосами. – Мне – ручки трёх цветов. Проверьте, пожалуйста. И блокнотик. Самый красивый. Какие там у вас?

  Женщина выбрала блокнотик, и расплатилась.

  «Неплохо, для пустого вагона», - подумал продавец, и ещё раз громко сказал:

- Кто ещё желает? Батарейки, ручки, блокноты. Пластырь, не видимый на теле!

  Азербайджанец посмотрел на продавца, и сказал:

- Иды, иды!

  «Да уж! - подумал продавец, - Тебе не всучишь ничего! Ты сам всучишь, кому чего не надо!»

   Продавец  плюхнулся на свободное место, поблизости от целующейся парочки. Парочка продолжала целоваться.

  «Во дают! - подумал продавец. - А тут уже третий месяц, как жены не видел. И вообще, бабы никакой не видел. Комнату сняли, на пятерых, да и то, едва хватает, чтобы расплатиться, и домой хоть немного денег выслать. Эх, домой бы сейчас! Здесь уже осень, а в Молдавии ещё тепло…Виноград убирают…  Убрали уже, наверное. Эх!»

   Продавец прикрыл глаза, и поехал до следующей остановки, чтобы перейти в другой вагон.

ГЛАВА 9

Тёща

      Ни! Я в цю Москву бильше нэ пойиду! (далее – перевод)

     

     Нет! Я в эту Москву больше не поеду! Хоть Галя и зовёт меня, хоть приглашает, - нет! Нечего мне здесь делать!  Пусть Галя приезжает в Полтаву, а я – сюда больше ни ногой! Смотреть на этого… Прости, Господи, на этого москаля! И что Галя в нём нашла! А я так думаю, что гуляет он! На сторону он ходит, потому – и смурной такой!

  Всё ему мать поперёк горла! Мать же чувствует, когда что-то не так.

  И чего ему ещё надо! Галя моя –  хозяйка! А уж красивая… Ну, не красивая, так симпатичная какая!

   Всё при ней! И глаза, и брови, и на тело не худая. Не то, что москальки эти! Ну вот, глянь, какая уселась! Ни кожи, не рожи! Космы крашеные торчат, морда синяя. Тьфу!

  Всё, больше я в эту Москву – ни ногой! Пусть Галя как хочет, так и живёт… с этим, а я – нет!

  Скорее бы до вокзала доехать. Что они в ней находят, в этой Москве! До вокзала – полтора часа! До работы – полтора часа! И с работы – полтора часа! А жить когда?

  Ой, Галя-Галя, бедная Галя моя! Ой, горе, горе!

  Ой, Галю-Галю, бидна Галю моя! Ой, лышенько, лышенько!

ГЛАВА 10

Женщина с плохо крашеными волосами

     Доченька моя, доченька! Как ты там? Полдня тебя не видела, а уже не могу… Доченька! Как же так, как это всё могло произойти? Как ты могла выбежать на неё, на эту дорогу? Как?

   Боже мой! Только бы ты жива была! Только бы восстановилась, после этой… черепно-мозговой травмы! Врач говорит, что восстановишься. Только это потребует и времени, и средств. А где их брать, эти средства?

      А этот гад, который сбил… Боже мой! Скрылся, с места происшествия – скрылся! БМВ! Крутой!  Как таких земля носит? Как он на свете жить может, после этого?

     Господи, помилуй её, кровиночку мою, солнышко моё…

    Милиция не найдёт… Очень им это надо – искать. Мы им не платим, у нас и на лечение-то денег нет.

    Только бы восстановилась, только бы восстановилась… Попробую, может, будет рисовать. Как продавец этот вошёл, так я и подумала… может, будет рисовать…

  Да хоть что-нибудь! Господи! Помилуй её… помилуй…

 

  ГЛАВА 11

  

      На остановке коммивояжер выскочил, а в  вагон, с противоположного конца,  вкатилась коляска. На коляске сидел  молодой парень в камуфляжной форме, без двух ног, по колено.

- Граждане! Извините, что обращаюсь к вам в воскресный день. Я потерял ноги на Чеченской войне! Помогите, чем можете, Ради Христа. Подайте защитнику Родины, потерявшему ноги в Чечне. Подайте, Граждане, кто сколько может! Подайте, граждане, ради Христа!

   «И для этих тоже – ни воскресенья нет, ни утра, ни вечера. Ни милиции на них нет, ни богадельни», - примерно так подумали почти все, кто ехал в вагоне. А что толку! Думай, не думай…

   Парень продвигался по вагону, вертя руками колёса. Первым вынул десять рублей мужик с толстым портфелем.

  «Пожалуй, этим ещё хуже, чем нам, - подумал он. – Мы то хоть знали, чему служили, и кому. А этих – бросили под пули, и всё. И никто из тех, кто выбил половину поколения, не понёс никакой ответственности. Хотя ездить вот так… побираться… не знаю, не знаю… А как бы я поступил, случись со мной такое? А ведь могло случиться? Могло, конечно. Ездил бы я так? Не знаю. Хочется думать, что нет. Нашёл бы способ заработать. А как? Как бы я зарабатывал, в таком случае?»

  Не придя ни к какому определённому выводу, мужик закрыл глаза, и откинулся на стенку вагона.

 «Ишь, добренький! Лучше бы мне подал! Потряс бы свой толстый портфель, в пользу страждущего… - подумал парень в синей кепке. – Только мне – не десять рублей надо. А что, сейчас пойду по вагонам, и буду просить: «Граждане, я пострадал от этой жизни! У безногого - своя Чечня, а у меня – своя! Скиньтесь  на дозу, кто сколько может!» Ох, как же мне плохо! Коля, сволочь! Э-э-э!»

  Женщина в платке отложила книжку, и суетливыми движениями стала доставать из сумки кошелёк:

  «Надо подать, - подумала она. – Если не можешь, как надо, в грехах покаяться, так хоть милостыню подай. Почему же мне так тяжело подавать всегда? Всегда подаю, и всегда – через силу. Может, потому, что все говорят про эту мафию… мафию нищих. Или про то, что днём эти нищие милостыню просят, а вечерами в дорогих ресторанах сидят? А этот – сидит в ресторанах? Нет, наверное. Это искушения всё. Чтобы человек не мог просто подать, из милосердия. Да где оно, милосердие? Нет его у меня, нет! Не чувствую! Подаю, а сердце – как камень. Как лёд. Господи, помилуй меня, грешную! Дай мне милосердия! Растопи лед в моём сердце, Господи!»

  Нищий уже давно проехал, а женщина в платке всё сидела, и не начинала читать. Потом она снова раскрыла свою книгу, и долго сидела над ней, не листая страниц.

  Как ни странно, нищему подал старший азербайджанец, а потом – женщина с плохо покрашенными волосами.

  Помятый мужчина сидел с задумчивым видом, и смотрел на  нищего довольно пристально, когда нищий с ним поравнялся. Солидный же, лысоватый денди, наоборот, сделал вид, что происходящее его совершенно не касается.

  Просто женщина – та, которая в берете – хотела было подать, и даже достала кошелёк… но закрыла его, и снова спрятала в свою сумку. Видно, бумажной мелочи не нашла. А подавать мелочь металлическую… ну, это, знаете… Московские нищие могут счесть это – за оскорбление личности. Но, и сто рублей подавать – это уж слишком!  

   Теща и дочь её только поджали губы, став на мгновение похожими, как близнецы. Зять же - сидел набычившись, и не пошевелился.

   Немолодая парочка – только крепче прижалась друг к другу.

  «Ну, и так неплохо, для пустого вагона» - подумал нищий, и взгляд его упал на  целующуюся парочку.

   Мысли нищего сразу отвлеклись от денег.

  «Эх, мне такого не видать! Лучше не смотреть, а то и расплакаться можно» - подумал нищий, и отвернулся от парочки. – «А чего теперь плакать! Сам дурак! Катались с пацанами на поездах… а свалился один я. Уже все женатые, а я тут… только и могу, что проститутку дешёвую снять да и то, раз в месяц…чтобы согласилась со мной, с безногим… Езжу вот.  Отстёгиваю, кому надо. Жить  можно. И ночевать - место дали. А как мне ещё жить?»

   Инвалид поставил коляску так, чтобы на остановке можно было быстро выкатиться из этого вагона, и перейти в следующий.

   «Хорошо, что сосед надоумил – в Москву поехать», - продолжал он свои невесёлые размышления - В деревне – я совсем загибался.  Поначалу противно было, а сейчас – привык уже. Вот поднакоплю, и отпуск себе сделаю. Только бы не отобрали, деньги-то… К матери поеду, под Рязань. Как там она одна управляется? Да и я – ей не помощник. Не помощник… И как я доеду до неё? Надо доехать. Надо доехать. Мама, мама, прости. Мама…»

ГЛАВА 12

Старший азербайджанец

 (перевод)

   А почему убогому не подать? Надо подать! Не обеднею, и не разбогатею от этого. Вот рынок – другое дело. Рынок – это рынок.

   Нет, на рынке хорошо. Если не лезть, куда не надо. Если не приближаться близко к Али, и на своём месте сидеть, тогда хорошо. И зачем я вылез?

  А мне деньги нужны. Жена вот-вот родит второго. На УЗИ сказали, что мальчик будет. Второй мальчик, второй сын будет у меня! Продолжатель рода моего!

  Нет, Али должен понять! Должен простить, и всё будет так, как раньше. Разве я не работаю на него три года? Даже больше!

  Сколько я уже в Москве? Три года? Четыре? Ну да, правильно, я приехал, когда сын родился, а жена – через полгода приехала. Тогда и квартиру сняли. Тогда я и гражданство купил, и прописку купил. Машину купил.

  А сейчас сыну – уже четыре года. Скоро пять! Ай, как время летит!

  Нет, куда я вылез! Зачем вылез, не на своё место! Надо пойти к Али, поговорить. Сказать, что я буду сидеть на своём месте. Как надо, так и буду сидеть! А если случится что со мной? Али – он крут на расправу, ох, как крут!

  Если со мной что-нибудь случится, куда жена пойдёт?  В Баку поедет? Сама? Нет! Кто ей поможет? Саид? На него надежды мало. Молод ещё

  Сам я влез не в своё дело, и брата подставил. Машину разбил! Покупать надо, скорее покупать надо! Я уже в метро не ездил… больше года, наверное.

 Всё, решено! Пойду к Али, сегодня же и пойду!

 А этому, безногому… Охрани, Аллах, от такой участи!

 Пойду к Али! Даже страшно подумать… что можно вот так… в коляску сесть…  Али крут на расправу, ох, как крут!

  О-о-о… Пойду к Али, и не высуну больше носа! Никуда не высуну! О-о-о…

ГЛАВА 13

Не совсем лирическое  отступление №3

   Странные мы существа, люди. С кем ни поговори, кого не спроси – каждый может, о самом себе, хоть два часа рассказывать.

  Или о том, что он чувствует, или о том, что он думает. Или о том, что он купил, или о том, что он продал.

  Или о том, как он вчера устал, или о том, как он вчера отдохнул. Или о том, какой сон ему сегодня приснился, или о том, как он, бедный, ворочался, и заснуть не мог.

  Определённо, всё то, что с нами происходит, имеет для нас, то есть, в наших глазах, огромную ценность, ценность непререкаемую, непреложную.

  Что, или кто, может заставить человека забыть о себе? О себе, любимом? О себе, таком важном, и таком неповторимом?

  В конце концов, почти совершенно не важно, что думает о себе человек. Ругает ли себя, гордится ли собой. Важно, что и гордится, и ругает он – себя! Опять, опять себя!

  Себя, любимого, себя, важного, и себя, неповторимого…

ГЛАВА 14

Лысоватый денди

   Хороша была Нинуля, ох, хороша! Какая женщина! И квартира приличная, и в квартире всё, как надо. И муж часто в отъезде бывает. Хороша! Хороша! Вспомнить… вспоминать приятно.

  Но не последний же раз! Я ей нужен, и она мне. Самое  главное, мы оба зрелые, и самостоятельные люди. Без сантиментов! На сантименты – времени нет! Всякие там ухаживания, ахи, да охи… Ерунда всё это! Ерунда!

  Жена, конечно, есть… ну, что с неё взять!

  А Нинуля… Вне конкуренции!

  Она бы отвезла меня домой, но я сам отказался.

  Хороша! Хороша Нинуля!

  Нет, я не думаю, что она со мной из-за своего дела… Нет, конечно, нет. Дело-делом, гонорар – гонораром. Она же и не заикнулась об этом. Мы вообще – не разговаривали!

  Нет, приятно так думать, что с тобой спят просто так, а не потому, что ты адвокат!

  М-да…

 Свежо предание, да верится с трудом! Ладно, посмотрим. Время покажет.

  Но хороша! Хороша!

  И я был… ничего. В  грязь не ударил лицом! Я ещё – хоть куда! Это  приятно, чёрт возьми!

  Как это приятно!

  Но только жаль, что я свою машину на стоянке оставил. Туда-то она меня довезла, а обратно… И какого чёрта я влез в это метро? Я уже в нём не был… года три. Надо было такси взять. А я вышел – а станция рядом. Ноги – сами понесли.

  А я отвык. Отвык от метро. Сколько я в нём выездил, в своё время…  

  Нет, больше, я таких экспериментов, над самим собой, ставить не буду.  Это уже совсем не то метро, которое было тогда, когда я был молод.   Ну, и публика теперь в нём! Ну, и лица! Ну, и типажи!

   Хоть на этих посмотри… на лиц кавказской национальности! Ишь, как старший развалился! Как хозяин! А младший? Сколько у него классов образования?

  И вообще, они для меня, как инопланетяне, эти пассажиры метрополитена. Да – с!

  Вот ещё чудо, с мешками! Откуда она взялась, эта бабка старая? И дочурка ей подстать. Похожа. А мужик… Лицо такое, как будто его топором рубили.  Я уже сто лет не видел таких!  А они, оказывается, ещё есть, и в Московском метро ездят!

  Но эти-то ещё – куда ни шло, но бомжи! Сидеть, на одной лавке с бомжом… Б-р-р!

Бомжи, нищие, какие-то типы бандитской внешности… кто ещё?

  Такси! Надо выйти, и пересесть на такси!

  Или доехать уже… Кольцевая скоро...

  Ладно, доеду. Доеду, как-нибудь. Но больше – ни-ни! Лучше я буду думать о том, как хороша была Нинуля.

   Хороша…

ГЛАВА 15

Не совсем лирическое отступление №4

 

  Бежит поезд метро, бежит, и везёт в нём нас, думающих о себе.

  Поезд метро не ошибается. Он везёт нас  к нашим, таким родным и близким  целям.

  А цели у нас –  разные.

  Например, по расстояниям. Бывает цель -  на расстоянии в  полчаса, в час, или в полтора-два часа.  Если прибавить к расстоянию на метро расстояние и время, проведённые в автобусе, или в маршрутке. Это – кому как надо, конечно.

   Бывают цели - длинною в несколько дней. Это такие цели, паровозные. Бывают цели – длинною в месяц, или – длинною в год. Редко, но бывают. Бывают даже цели – длинною в жизнь. Но это – ещё реже.

  В основном цели наши - так… текущие…

  Бывает, что цели путаются в наших головах, да спорят, кто главней. Выходить на кольцевой, или ехать до конечной? Жениться, или не жениться? Украсть, или отдать? Покупать, или обойтись?

  Те, у кого в голове меньше путаницы, те – более счастливы, надо понимать.

   Зачем, и куда мы спешим? К какой конечной цели?

   И почему мы, в основном, именно спешим? Торопимся?

   Согласитесь, что внутри, у каждого из нас, существует… как бы это поточнее выразиться… внутренний погонщик, что ли. Подгоняльщик. У кого он сильнее, у кого – слабее. Но он есть у всех! У каждого!

  «Спеши, спеши, а то не успеешь! Скорее ищи, а то не найдёшь!» - нашёптывает он нам в ухо. И мы бежим, бежим. Спешим, спешим. Ищем! 

  Спешим дойти до очередной цели. Спешим жениться, спешим на работу, спешим за картошкой, на рынок. Спешим наладить бизнес, и скорее получить прибыль.

   Вот  мы уже женились,  получили прибыль,  купили картошку. Возможно, мы купили квартиру, или купили алюминиевый завод. Это – кого куда подталкивало.

  И вот, только мы собрались перевести дух, и отдохнуть, как подгоняльщик снова шепчет нам на ухо: «Спеши! Спеши, а то не успеешь! Цель не достигнута! Скорее ищи, а то не найдёшь!»

  Да что же это такое?

   Господи! Кто же так тормошит, и подгоняет нас? Кто это такой, что из рода в род не дает нам остановиться, и подумать обо всём этом? Кто заставляет нас спешить, торопиться, и вечно искать того, чего нет?   

   Сколько бы мы не рассказывали друг другу, какие мы хорошие, и как многого мы достигли. Сколько бы мы не спешили.

   Не тот ли это, который с рогами, и с хвостом?

   Мы ведь спешим потому, что пытаемся своей спешкой заглушить Твой голос, Господи. Мы пытаемся заглушить голос своей совести, которая уже устала звать нас, чтобы мы, наконец, остановились, и подумали.

   Мы и хвастаемся – только потому, что хотим заглушить в себе Твой голос! Так вот, из рода в род, сами себя и обманываем.

   Не Ты ли, Господи, заставляешь нас, едва дышащих, и загнанных своей вечной спешкой,  поднимать головы вверх, и искать ответа там, в небесах?    Не Ты ли, из рода в род, объясняешь нам, что здесь под Луной, ничего нет вечного, и что главная цель, к которой Ты нас толкаешь, находится совсем не там, где мы её ищем? 

  Прости нас, Господи! Уж очень долго нам надо всё объяснять… долго, а, иногда, и мучительно. А до некоторых – так и не доходит.

  Так и не доходит, до самого конца.

  Прости нас, Господи!

ГЛАВА 16

  Сначала поезд тихонько завибрировал. На это – никто не обратил внимания. Затем вибрация поезда усилилась, и поезд задрожал.

  Люди приподняли головы, и взглянули друг на друга.

  Вибрации поезда усилились, и перешли в значительные колебания. Люди схватились за поручни лавок, за сами лавки, и друг за друга.

  Люди не успели даже подумать. Люди не успели опомниться, как раздался грохот. Именно грохот… густой, утробный, мощный и мрачный. Поезд дёрнулся, сбросив некоторых пассажиров на пол. Потом поезд дёрнулся ещё раз, колёса завизжали, и поезд остановился.

  Начал мигать свет.

  «Граждане пассажиры! Сохраняйте спокойствие!» - раздался голос водителя поезда, из громкоговорителя.

  Голос повторил свою фразу один раз, потом другой, уже хрипя, а в третий раз фраза оборвалась на полуслове. Свет в вагоне был тусклым, и едва светился. Надо понимать, что это был аварийный свет.

  В это мгновение грохот усилился. И вдруг, почти над головами пассажиров, разжался… даже не грохот, а звук взрыва… звук обрушения земли. Вагон резко дёрнуло, потом начало поворачивать… корёжить. В  основном ту часть вагона, где сидела целующаяся парочка. Ту часть вагона, которая примыкала к составу.

  Парочка давно уже сползла с лавки. Двое сидели на полу вагона, прикрыв руками головы, и прижавшись друг к другу.

  Инвалида, вместе с  коляской,  прижало к двери вагона, и слегка сплющило. Видимо, в тот момент, когда поезд сходил с рельсов.

  Кто ещё, и как был повален, видно не было. Из-за  темноты.

  Люди в вагоне кричали, но их крики сливались с общим грохотом, и с шумом обрушения земли. Кто-то вжался в лавку, а кто-то, как и парочка, сам сполз на пол.

 Свет задрожал, и потух. В кромешной тьме, какое-то время, ещё было слышно, как куски породы, или куски облицовки тоннеля, падают на крышу вагона... Сам вагон уже никуда не двигался, и стоял, слегка накренившись.

  Потом, через какое-то мгновение, всё стихло… И эта тишина,  и наступившая темнота были страшнее всякого грохота…

  В тишине был слышен только чей-то слабый стон.

ГЛАВА 17

  Да, тишина, и темнота казались страшнее грохота. Когда ты слышишь грохот, это страшно, но это значит, что что-то происходит.

  А когда наступают тишина и темнота, то это значит, что уже всё произошло, и к сердцу подступает совсем другой страх… Страх того, что всё свершилось, и нам ничего уже не дано изменить.

  Да. Всё свершилось, и ничего уже не изменишь…

- Что это такое? Что происходит? – прозвучал голос в темноте.

   В ответ ему отозвался только стон.

- Есть кто живой? Люди, есть кто живой?

  В темноте началось шевеление.  Замигало пламя зажигалки. Потом чиркнула спичка. Погорела немного, и погасла. Люди стонали и шевелились; стонали, и поднимались  пола вагона. Зажёгся огонёк мобильного телефона. Голос с акцентом произнёс:

-  Сэйчас, я по мобильнику  позвоню!

  Через мгновение, в общей тишине, прозвучал равнодушный голос: «Аппарат абонента выключен, или находится вне зоны действия сети».

- Нэт, связи нэт!

   Зажёгся ещё один огонёк, с тем же результатом. Это пытался позвонить по телефону солидный, лысоватый мужчина. Потом он вытащил свою зажигалку, и тоже зажёг её.

- Что же это с нами, а? Что произошло?

   Не сговариваясь, люди собрались в центре вагона. Нищий тоже подъехал, на своей коляске. Колёса погнулись, но коляска могла передвигаться.

  Младший из азербайджанцев держал мобильный телефон включенным, а старший держал зажжённую зажигалку. Люди  собирались на эти огоньки. Со своей зажигалкой подошёл и солидный мужчина.

- Все тут? – спросил мужик с портфелем, бывший военный.

- Вроде бы, все.

- Нет, вон женщина лежит, на лавке.

  В тусклом свете  было видно, что на лавке, в перекошенной позе, застыла женщина в берете. Один из мужчин -  тот, что читал книгу, -  подошёл к ней, и положил её на лавку.

- Я врач, - сказал он. – Крови, вроде, нет. Пульс приличный. Или головой ударилась, или сознание потеряла. Пусть лежит.

- Остальные все?

- А я? – прохрипело из угла. – Чё это тут случилось, а? Елки-палки, чего это темно?

  Бомж! Там же бомж ехал!

- Сиди, где сидишь! – сказал бывший военный. – Не рыпайся!

- А чё?

- Сиди, а то я сейчас приду, и объясню тебе, чтоб ты понял!

- Сижу, сижу…

- Что делать-то будем? А, мужики? – ещё раз спросил бывший военный. – Связи нет. У кого ещё есть мобильники?

- У меня.

- У меня.

  Кроме солидного мужчины, мобильники оказались у той пары, что сидела рядом с тёщей, и её зятем, причём, у обоих, а так же у женщины с плохо покрашенными волосами. Правда, сейчас это уже не имело значения, так как её волос не было видно. Женщину звали Лида.

- Ещё у меня есть, - сказала Лида. – Вот он.

  Имелись мобильники у парня, из целующейся парочки  и у доктора.

-  Всего – семь, - подытожил бывший военный – На какое-то время хватит. Включать будем по-одному, пока батарейки не сядут. Будем звонить периодически. А зажигалки у кого есть?

- У меня.

- У меня.

- У меня – спички есть.

- Держите пока при себе. Если что, зажигаем по одному. На какое-то время нам хватит.

- На какое? На какое время… нам этого хватит? – нервно спросила  Лида. – Мне к дочери надо. Она в больнице лежит, и там одна осталась.

- Кто же знает, на какое, - произнёс бывший военный.

- А потом? Потом, когда не хватит? – спросила женщина из немолодой пары.

   Ей никто не ответил.

   Мгновение тишины,  наступило после этих слов… казалось, до людей постепенно стало доходить, что произошло нечто… нечто ужасное…

   Никто  не знает, что. И никто не знает, на сколько. Сколько  можно выдержать под землёй? Будет ли связь, и придёт ли помощь? И жив ли кто-нибудь ещё, в соседних вагонах? А воздух? Воздуха-то хватит, или нет?

   И вообще, всё это, или не всё? То, что произошло?

   Возможно, катаклизм ещё не закончен, и сейчас, через несколько минут, снова раздастся грохот, и толстый пласт земли накроет их всех, и похоронит  здесь, в этой общей, и давно заготовленной для них могиле?

  - На сколько нам воздуха хватит? Нам воздуха хватит, или нет? – кажется, это настойчиво произносил тот самый молодой парень, из целующейся парочки.

- Боже мой… - произнёс кто-то в тишине.

- Ой, лышенько! Ой, лышенько! – тихонько причитала тёща. – А як же ж я до Полтавы дойиду… Ой, лышенько! Ой…

- Мамо, годи! Перестаньте уже! – одёргивала её дочь.

  Мама не реагировала, и продолжала причитать.

  Солидный мужчина стоял, стоял, и вдруг резко бросился к переговорному устройству, к кнопке связи с машинистом. Кнопка слабо отсвечивала в мерцающем свете, прямо над головой азербайджанца.

  Мужчина нажимал на кнопку, как сумасшедший, и кричал:

- Алло, алло! Алло!

- Нэ кричи, - сказал старший азербайджанец, - бэз тэбя тошно… чэго кричишь?

  И он произнёс несколько слов на своём языке. Видимо, эти слова обозначали, что чувствует человек, их произносящий.

- Да! – ответил по-русски его младший брат.

ГЛАВА 18

- Да, ситуация, - бывший  военный, пожалуй, мог оценить создавшееся положение адекватнее всех. – Нас завалило, это факт. Но мы пока живы, и это – тоже факт. Надо бы на разведку сходить. Но с мобильным этим светом – далеко не уйдёшь. И с зажигалкой – тоже. Факел, что ли, сделать? Но факел – много кислорода жрёт. Был бы хоть фонарик…

- Да кто сейчас носит с собой фонарики! – сказал доктор.

- Двери-то открыть можно? – бывший военный подошёл к дверям.

  С ним вместе подошёл и тёщин зять. Вдвоём они попытались открыть двери вагона. Двери поддались им, после небольшого усилия. Пневматическая система тоже оказалась поврежденной. Но выходить в кромешную тьму…

- Эх, был бы фонарик! – ещё раз воскликнул бывший военный.

  На этот раз, в дальнем углу вагона заскрипело, закашляло, и раздался голос бомжа:

- А кому нужен фонарик? Только он не светит…

  Волна запаха, в тусклом свете мобильника, возвестила о том, что бомж приблизился к общей компании.

  В руке у бомжа был фонарик. Маленький такой, видавший виды фонарик.

- Батарейки! – хлопнул себя по лбу бывший военный. – Я же батарейки купил! Посвети! Подходят! Слава Богу, подходят!

  Азербайджанец придвинул к нему телефон.

  Вот уж действительно, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.

  «Я батарейки-то купил, - подумал бывший военный, - а вот где сейчас их продавец…»

  Бывший военный  вставил батарейки в фонарик. И свет его, брызнувший лучом по стенам вагона, показался всем искрой надежды.

  Но бывший военный выключил свет, почти сразу.

- Экономить будем, - объявил он. – Кто на разведку, со мной?

- Я! – вызвался тёщин зять.

- Я –  поддержал старший азербайджанец.

  Младший пытался сказать ему что-то, на своём языке, но старший одёрнул его, и повторил:

- Я пойду.

- В армии служил? – спросил азербайджанца бывший военный.

- Так точно, - ответил тот. –  В танковом полку. Ещё в СССР. Дембель девяносто один.

- И кому оно всё мешало? – вздохнул бывший военный.

  Ему никто не ответил.

   Понятно, что он имел в виду, этот бывший военный.

- Надо бы ещё одного человека, - сказал он. – По двое пойдём, в разных направлениях. А, мужики?

- Я пойду,  - предложил доктор.

- Да нет, ты тут сиди. Вон, у тебя ещё одна… не оклемалась. Что, больше никто не желает?

- Ну… ну ладно, давайте я.

  Это был мужчина, из немолодой пары.

- Нет! Нет! – женщина вцепилась в него обеими руками. – Не пущу! Нет! Я умру без тебя! Нет!

- Сиди уж! – сказал бывший военный. – И вообще, давайте без истерик. Пошли, что ли?

   Он  тронул за плечо парня в синей кепке, на которого успел налюбоваться в дороге.

  Парень молчал

- Пошли, что ли! Или кишка тонка? – снова тряхнул парня бывший военный.

  В ответ парень как-то странно изогнулся, накренился и вскочил с лавки. Потом он побежал вглубь вагона, туда, где лежала на лавке женщина в берете,  и начал делать такие движения, как будто сейчас его начнёт рвать.

- Отстань от меня, - прорычал парень, когда его немного отпустило. – Ты что, дурак, не видишь, что кумарит меня? Э-э-э! А-а-а! Отстаньте все! Отстаньте от меня все!

   Парень упал на лавку, напротив лежащей женщины, и забился, заколотил руками и ногами.

- Что это с ним? – не поняла женщина в платке.

- Ломает его, - пояснила девушка из целующейся парочки. – Наркоман он, вы что, не видите?

- А почему мы должны это видеть? – спросила Лида.

- Так надо быть слепым, чтобы не видеть.

- У нас опыта нет… в таких делах, - сказал бывший военный.

- Да, батя, вы больше по алкоголизму…

- Не умничал бы ты!

- А-а-а! – продолжал выть и корчиться наркоман.

   Слушать его вой было невыносимо.

ГЛАВА 19

- Этого ещё не хватало! – завозмущался солидный мужчина.

  «Почему я не вышел на предыдущей остановке? Почему я вообще сел в это метро? Зачем я  польстился на эту… на эту Нину Сергеевну, чёрт её принёс в нашу контору!».     

  Солидный мужчина аж кипел внутри, от бессмыслицы и от нелепости всего происходящего.   

   Самым главным из его чувств, пока ещё, было не чувство надвигающейся  смертельной опасности.   В нём бушевало  и не находило выхода чувство оскорблённого самолюбия.

  Он, такой умный, такой важный и значительный человек, преуспевающий адвокат, и оказался заперт здесь, в этом нелепом вагоне? С  этими нелепыми людьми… людишками… Бомжами, наркоманами. Как, почему?

- Эту мразь, - произнёс солидный мужчина, - этих наркоманов – за  сто первый километр надо вывозить.

  А что ещё он мог сказать!

- Очень уж ты крут, дядя, - усмехнулся парень из целующейся парочки. – Сам, небось, травку покуриваешь?

- Как вы можете!  Это вы дошли уже, неизвестно до чего! Как вы можете!

- Как можем, так и курим. Смотри, дядя, как бы нас всех отсюда не вывезли, то есть не вынесли бы отсюда, ногами вперёд. И никто не спросит – наркоман ты, или нет.

   Адвокат хотел было что-то сказать, и даже набрал в лёгкие воздуха. Но передумал, а просто стукнул кулаком по стенке вагона.

- Ой, лышенько! Ой, лышенько, - продолжала тихонько причитать тёща. – Ой, не дойихала до дому, не дойихала…

-  Мамо, да помолчите хоть вы!

- Ой, лышенько, доню, лышенько…

- А-а-а! – взвыл парень.

  Плакала в голос Лида. Плакала, с подвываниями, женщина из немолодой пары. В общем, вой стоял. Стон, и вой.

- Доктор! Вы можете сделать с ним что-нибудь? – спросила женщина в платке. – Невозможно же слушать, как он вопит! Ему же помощь нужна!

- Я  просто доктор, детский врач, между прочим. Хоть и хирург, - ответил ей доктор. – Я не передвижная аптека, и я не вожу с собой морфин.

  Парень продолжал кричать, и стучать руками и ногами по лавке, и по полу.  

- Посвети-ка мне, - обратился к бывшему военному тёщин зять. – Я его сейчас вылечу.

  В ярком луче фонарика тёщин зять подошёл к парню в синей кепке. Кепка, кстати, давно уже упала с его головы. Под кепкой были длинные и бесформенные космы.

  Тёщин зять развернул парня одним движением, с левой руки, а вторым движением, уже справа, молниеносно опрокинул парня снова на лавку.

 Парень охнул, и схватился руками за челюсть.

- Будешь выть – получишь ещё, - довольно спокойно произнёс тёщин зять. – Гаси свет.

  Наркоман, и вправду, притих. И все притихли. А зять вернулся на своё место, потирая правый кулак левой рукой. 

- А ты-то сам, - спросил тёщиного зятя бывший военный, - ты-то сам служил? Где служил?

- Служил, служил. Не видишь, что ли? ВДВ.

- Видно.

- Я таких… - ещё не отошёл тёщин зять, - видел я таких.

- Да Бог с ним.

- Кстати… - тёщин зять посмотрел в сторону нищего, - ты извини… я тебя спросить хотел… Тебя где? Где ранило? В каком году тебя там, в Чечне? Может, мы где-то рядом были? А, братан?

- Я… я…

- Так кто четвёртым будэт? – перебил нищего азербайджанец, - идты пора. Потом расскажешь.

- Ладно, братан. Потом, так потом. И правда, надо идти. Раньше пойдём – раньше выберемся отсюда.

- Не факт, не факт, - покачал головой доктор.

- Не каркай, доктор, – медленно отозвался  бывший военный.

- Ну… давайте, я, - выдвинулся ничем не примечательный, слегка помятый, и небритый мужик.  – Только не спрашивайте меня, где я служил, и кому.

- Твоё дело, - согласился бывший военный. – Со мной пойдёшь. Можешь называть меня Николаем Васильевичем.

- Очень приятно, гражданин начальник.

- Очень, или не очень…  А тебя как звать-величать?

- Саша. Да, просто Саша. Разницы ведь никакой нет, как меня зовут.

  Бывший военный, то есть Николай Васильевич, только хмыкнул.

- Надо же!

- Сергей, - представился тёщин зять.

-  Алик, - представился и азербайджанец.

- Так, ребята, - Николай Васильевич взял командование на себя, - идём осторожно, вдоль стен. Мы  берём фонарик, а вы – зажигалку  и мобильник. Светите мобильником, а когда что интересное попадётся, тогда включайте зажигалку. И ещё спички возьмём, на всякий случай. Наша задача – найти проход… выход. Если находим что-то похожее – вместе собираемся, и только тогда лезем. И вообще, если находим… что-нибудь…

   Мужчины  начали спускаться из вагона вниз. Никакого движения воздуха, из открытых дверей вагона, не ощущалось.

   Женщина в платке перекрестила уходящих во тьму мужчин.

   В наступившей темноте было слышно, как тихонько скулил наркоман со своей лавки.

ГЛАВА 20  

   Мужчины обошли территорию, которая осталась вокруг вагона. Не  так уж много осталось места... Со стороны состава всё было наглухо завалено.

  Немного пространства около открытых дверей, и немного – за вагоном.  Как бы коридор, окружающий вагон с двух с половиной сторон 

- Может, попробовать пробиться… прокопать какой-нибудь лаз… - предложил Сергей, когда обе части разведки собрались вместе, позади вагона.

- Давай, попробуем, - согласился Саша.

  Оба они присели на корточки, и попытались легонько пошевелить обломки тоннеля.

  Обломки практически не поддавались.

  Тогда Сергей схватил увесистый камень, лежащий отдельно, и попытался сдвинуть обломки, применив силу.

 Сначала слышался только стук камня о камень, а потом раздалось глухое ворчание, и часть камней осыпалась, едва не придавив Сергея, и ещё больше сократив жизненное пространство тоннеля.

- Стой, стой! – запоздало попытался скомандовать Николай Васильевич.

- Нэ надо… - сказал Алик.

- Сам вижу, - отозвался Сергей, отряхиваясь. – Всё я сам вижу, не слепой.

- Кто здесь умеет шахты строить, - задумчиво сказал Николай Васильевич – Специалист бы не помешал.

- И оборудование, - добавил Сергей.

- Разломать вагон, чтобы укрепить стенки… - сказал Саша. – Бывало ведь, что люди из тюрем подкопы делали.

- Бетон кругом. Обломки большие. Ты же видишь, это не грунт, это завал. И неизвестно, что сверху.

- Может, в другом месте попробуем? – спросил Саша.

- А что толку! – махнул рукой Сергей. – Ежу понятно!

- Раз мы завалены, значит, и воздух не проходит? – не унимался Саша.

- Там, в одном месте, вроде бы,  пламя колебалось,  - ответил ему Василич. – Я там метку поставил. Пошли, глянем.

  Они стояли вчетвером, едва освещённые колеблющимся пламенем зажигалки.  Было  не очень понятно, почему  колеблется пламя. То ли от сквозняка, то ли от их затаённых дыханий, почти слитых в одно.

- Не понятно…

- Да что тут непонятного…

- Надо бы ещё по камням постучать. Может, кто услышит? – сказал Саша

- Надо выбить «SOS»! – отозвался Сергей.

- Хоть «SOS», хоть пылэсос… - тихо произнёс Алик, на что Сергей взвился, как ужаленный:

- Ты! Бери камень, стучи, ты, …!

- Сам бэри!

- Тихо вы! – Николай Василич взял камень, и начал бить им по огромному, косяком стоящему бетонному обломку.

  Его сменил Сергей, потом Алик, потом Саша.

  А потом они, все четверо, стояли во тьме, и слушали тишину, подступающую к ним со всех четырёх сторон.

- Будем ещё стучать, - решил Николай Васильевич. – Будем периодически выходить, и стучать.

-  И ждать, пока откроют, - усмехнулся Сергей.

- Предложи что-нибудь другое, - ответил ему Василич  - Ладно. Вира помалу. Возвращаемся в вагон.

- Ты же вроде не моряк, Василич

- Моряк, не моряк… Вот только жаль, что я не шахтёр…

ГЛАВА 21

Женщина из немолодой пары.

   Мне всё равно, сколько это продлится. Мне всё равно, даже – если я умру. Потому, что я - вместе с ним. Так, как я и хотела – вместе с ним, до самой смерти!

  До самой смерти!

  Смерти? Смерти? Неужели… вот она, так близко… неужели это – смерть?

  Нет! Нет! Я не верю! Я не верю, что мы можем умереть! Умереть сейчас? Сейчас, когда мы, наконец, нашли друг друга? Когда я, наконец, нашла его… его, единственного…

 Тогда, когда я уже совсем отчаялась, и думала, что уже никогда, и никого не смогу полюбить…  Мне - тридцать восемь… И мужиков у меня было… штук восемь, и абортов… штук пять…

   И тут – появился он!  Я  ведь могу ещё родить! Для него, родить! Мальчика или девочку, всё равно… Могу, могу… могла бы…

  Нет, нет! Мы не умрём! Нет!

  Я думала, что не смогу полюбить больше… А смогла… Я смогла полюбить, Господи! И пробыла с ним только месяц. Он, правда из другого города. И, даже, из другой страны. Из бывшей России. Ну, и что? Зато он разведён, а, значит, свободен.

  Боже мой, разве это могло хорошо закончиться? Разве у меня – могло, хоть что-нибудь, хоть когда-нибудь, закончиться хорошо?

  Нет, конечно. Опять всё будет так, как всегда. Боже мой! Неужели всё закончится, так и не начавшись? 

 Господи, не отнимай его у меня! Дай нам пожить немного вместе, Господи! Дай мне родить!

   Милый мой, родной мой, единственный мой! Никому не отдам, никуда не отпущу от себя! Нет! Нет!

  Господи! А-а-а-….

ГЛАВА 22

Мужчина, из немолодой пары.

   Ишь, как вцепилась в мою руку! Не отпускает! Думал ли я, что этим всё закончится? Мне прописка нужна, всего лишь прописка, регистрация. Фиктивный брак, со всеми удобствами. Алёна мне троих подобрала в этом районе, одиноких. С последующим разводом. Но денег-то не было, чтобы купить этот брак. Вот и пришлось дамочек одиноких подыскивать. Одна оказалась сущим крокодилом, а у второй оказался богатый ухажёр, не нам чета.

   Эта  оказалась самой подходящей. Она и втюрилась в меня, бедная, по самые уши. Еле устоял, под таким-то напором. Нет, мне её даже жалко, честное слово.

  Жалко. Я даже думал… может, пора мне остановиться? И остаться с ней?

  Может быть, мне надо остаться с ней? Ведь как влюбилась, а?

  Но Алёна… Алёна, как женщина, интереснее гораздо. И в постели, и так. И вообще… Какой из меня благоверный муж? Ведь носило меня, как осенний листок… по жизни носило… Никак осесть не мог. И сейчас. Еле-еле выдержал  этот месяц.

   Нет, жалко мне её… ишь, как  вцепилась!

   Какого  чёрта потащила меня к тётке своей? Вот тебе, и выехали пораньше! «У меня никого больше не осталось! Вот съездим, и пойдём заявление подавать. Считай, что это я тебя представляю своей семье!»

  Представила! А вдруг, и правда… не выберемся? Нет! Нет!

  А если?

  Хочешь-не хочешь, а придётся остаться с ней. Так и остаться, прямо здесь. А что? Человек предполагает, а Бог располагает. Может быть, так лучше для нас обоих, если всё закончится прямо здесь?

  Что, так  и помереть? Здесь? С ней? Ну и ну! Как это мы в детстве писали на стенках? «Саша + Маша = любовь до гроба». Точно!

  Вот и у меня так получится. Допрыгался! Любовь до гроба, что ли? Любовь до гроба…

Вот она какая, любовь до гроба. Сейчас, за руку возьму её…

ГЛАВА 23

- Что ты сказал, Паша?

- Что?

- Мне показалось, ты сказал: «любовь до гроба».

- Нет, милая.

- Мы не умрём, Паша? Скажи, мы не умрём?

- Нет, Надюша. Нет. Мы будем жить вечно.

- Нет, я не хочу жить вечно. Я хочу прожить с тобой лет двадцать… или тридцать. Нет, двадцати хватит. Как раз…

- Почему?

- Сыну будет двадцать лет. Он будет уже взрослым…

- Ты что? Ты беременна, что ли?

- Я не знаю, Паша. Мы только месяц живём. Мне кажется. Мне хочется, Паша. Я ведь… ещё не очень старая, правда?

- Ты – самая молодая, для меня.

- Мы не умрём?

- Нет.

  В это время стоны наркомана усилились. Женщина в платке поднялась со своего места, и, в тусклом свете мобильника, перебралась к лавке наркомана. Она присела на лавку, со стороны наркоманской головы, и притронулась к спутанным наркоманским волосам.

- Как ты?

- Как, как! Хреново, вот как, э-э-э!

- Да хоть не матерись ты! Люди же кругом! Как тебя зовут?

- А что люди?

- Люди, как люди. Люди смотрят, люди видят. Люди слушают.

- Какое мне дело до людей? Мне надо, понимаете! Надо мне, а не то я тут загнусь. Ещё пару часов, и я загнусь на…

- Может, тебе можно помочь как-то? Как зовут-то тебя? Пить хочешь?

-  Зовут? Антон. Какая вам разница? А пить? Хочу пить. Хочу, хочу!

- У кого есть вода? – спросила женщина слабо мерцающую тьму. – Человеку плохо.

-  Мамо, у вас же есть минералка! Я ж вам в дорогу складывала!

- Та темно ж, Галю! Зараз!

- Подождите, подождите! – раздался голос мужчины, из немолодой пары. Голос Паши, Павла.  – Подождите с водой! Неизвестно, сколько мы будем тут сидеть! Нам надо, вообще, посмотреть, что у кого в сумках есть. Сколько у нас продуктов, и сколько воды! Может, у нас есть больные… или беременные…

- Правильно! - поддержал Пашу адвокат. – Никто не виноват, что он наркоман. Он сейчас всю воду выхлебает, а мы…

-  Что – мы? Что – мы? – спросила девушка из молодой парочки.

- А мы… Мы  скоро будем… от голода загибаться. Или – от жажды! Или - от нехватки воздуха! – ответил её парень. – Интересно, кто первый.

- Может, и ты! – сказал адвокат.

- А может, и ты! – отпарировал парень. – А кто беременный?

- Не твоё дело!

- Нет! Нас спасут!

- Может, спасут, а, может, и не спасут!

- Ой, лышенько! – в голос заголосила тёща.

- А-а-а! – почти завизжала девушка из молодой парочки.

- Зачем я влез в это метро! О-о-о! – громко закричал адвокат. Кажется, до него начала доходить серьёзность создавшегося положения.

   Снова поднялся общий стон, и общий вой. Люди кричали, вопили, стонали Липкий, и противный, почти ощутимый страх пополз в темноте, из углов подбираясь к тусклому свету мобильника. Зажглась зажигалка. В мерцающем свете прыгали уродливые тени.

- Тихо! Тихо! Замолчите все, наконец! – старался перекричать всех доктор, но у него это плохо получалось. – Давайте подождём, пока наши мужчины вернутся!

  Стало тише.

- Пить! Пить! – в наступившей тишине продолжал настаивать наркоман

- Потерпи. Потерпи, сынок. Я посижу с тобой. Меня  Наталья Сергеевна зовут. Очень легко запомнить, - тихонько приговаривала наркоману женщина в платке. – Даст Бог, всё образуется. Я посижу с тобой, да помолюсь за тебя. Потерпи, потерпи!

- А толку-то!

- В чём?

- Молиться за меня. Я пропащий давно. А ломку – её никакой молитвой не остановишь. А-а-а…

- А ты, Антон, не думай ни о каком толке. Ты терпи, а я буду молиться. За тебя.  Бог – он всё видит, и всё знает. Будет толк, или не будет толка. Он от Бога, всякий толк. И вообще… если ты захочешь, я тебе адрес православного центра дам… при храме. Там помогают таким, как ты.

- И что, люди завязывают?

- Да, поверь. Правда.

- Не может быть.

- Может. Нет, для Бога, ничего невозможного. 

- Правильно! Вот-вот! Хороша парочка! Наркоман и богомолка! Мракобесия тут только не хватало! Давай, давай, сюсюкай над ним, над этой падалью! – солидного мужика явно задевало всё происходящее. Помимо ситуации, его задевали ещё и люди.

- Ну и злой же ты, дядя! Интересно, где ты работаешь? И вообще, откуда ты такой взялся? – затупился за наркомана парень из молодой парочки.

- Правильно, Макс! – поддержала парня подружка. –  Ишь какой… чувак голимый… 

- Я не взялся! Я москвич,  коренной! А вот ты откуда взялся? И не только ты!

- Мы все взялись из одного места, - сказал доктор. – Успокойтесь же вы, наконец. Нас всех мама родила. Ну, а если даже смерть нам угрожает… разве не нужно оставаться людьми? Коренной, не  коренной…

- Перед Богом – мы все равны, - поддержала доктора Наталья Сергеевна.

- Перед Богом – может, и равны. А на Земле – вы меня извините! Вы ещё скажите, что вы с бомжом равны! Нет, может вы и равны, а вот я – увольте, пожалуйста.

- Для смерти – мы тоже все равны, - сказал доктор.

- Доченька моя! – очнулась, и подала голос Лида.  – Доченька моя! А как там, наверху? Что произошло? Может, оно там тоже… произошло? И там, наверху, уже ничего нет?

- На нас сбросили бомбу…  А, может, и не одну. А, может, и ядерную,  - сказал молодой парень, Макс. – И мы последние, кто остался в живых. На всей Земле. Не слабо, а?

- А-а-а!

ГЛАВА 24

Молодой парень.

  Нет, такого не может быть, чтобы мы были последними… Нет! Как  хочется вылезти отсюда! Мы выберемся. Конечно, выберемся! Нас спасут! Спасут!

   А вдруг – правда? Вдруг это правда, что мы последние на Земле? И мы со Светкой, как новые Адам и Ева, должны начать род человеческий! И правда, Светка – единственная тут… единственная, кто мог… кто могла бы ещё родить... то есть, продлить его, этот самый род человеческий.

  А эти две, что помоложе? В смысле – женщины, что помоложе остальных. Нет, ну, одна – ещё ничего... А вторая – страшная, и космы торчат. Ничего себе, альтернативочка.

  А вот мужиков - много… Да, предстоят жестокие схватки самцов!

  Хотя Светка – это тоже чудо такое! Для секса, на пару недель! Поваляться на диване, покурить травки. Какая из неё родоначальница человечества? Да она же только и умеет, что… Только и знает, что… Хотя она неплохо это делает. А за институт  платят предки. Деньги есть у предков, и это приятный факт. Но, в такой ситуации, этот факт – совершенно бесполезен. Родить… Родить же надо! Как она родит, если она противозачаточные таблетки жрёт на завтрак, на обед, и на ужин! Тоже мне, Ева!

  Да что мне до неё! Я же собрался завязывать с ней. Надоела, хуже горькой редьки надоела она мне уже, со своей простотой! Макс, Макс! Только и терпел в последнее время, потому что бабки у неё… Всё-таки я гад…

  Но если уже не будет никого…  Тогда она – и только она. Б-р-р-р!

  Какая ерунда лезет в голову!

  Нет, правда, а вдруг?

  Если это и вправду бомба, то мы не выйдем отсюда. Никогда не выйдем. Сначала вода закончится, потом еда. А потом – воздух.

  А вдруг? Даже подумать страшно! Предположим, воздух откуда-то будет идти, а еда закончится…

       «Волки от испуга

       Скушали друг друга»

   Так, что ли? Нет, не стоит думать об этом. А то – я начну думать, как съем этого жирного, и противного мужика. Не смотря на запах его крутого одеколона. Тьфу, тьфу!

ГЛАВА 25

Света

   Ну надо же, как мы попали! Вот это да!  Даже  в метро я застряла, и то с Максом! Ишь, лезет лапами своими! За две недели уже надоедать стало. Надоело!

   Нет, ну ладно, пусть лезет…

   Правильно  Танька говорила, что надо с ним завязывать!

   Ну что с него взять, с этого Макса? Секс? То же мне, эка невидаль! Надоело! А денег у него нет. Ни на кафе, ни на клуб. Всё я плачу. Надоело! Вот Святослав Сергеевич – это мужик! У него и с первым всё в порядке, и со вторым. То есть – с деньгами.

  Святослав Сергеевич - классный мужик. Он уже мне давно намекает. Правда, я ещё с такими не была… чтобы намного старше меня...

  А машина у него какая! Не слабее, чем у отца. Ну да, он и по возрасту почти такой же, как отец. Ну, и что? Уж точно, он бы мне не позволил ездить в метро!

  Что это я? Размечталась, а сама тут сижу, камнями заваленная. Ой! Ой, мамочка! Да что же это случилось, а? Что же это произошло?

  И почему со мной? Почему это я тут оказалась, а? Это тебе – не тер. акт в телевизоре…

  Господи, только бы нас спасли, только бы вытащили отсюда! Я больше в это метро – шага не сделаю! И с Максом завяжу, сразу же завяжу, как только мы вылезем из этой ямы!

   Я в это метро – никогда больше не спущусь, никогда!    

   Неужели мы не выберемся?

   Нет! Я не собираюсь тут сидеть! Я не хочу! Не буду! Не буду! Не хочу! Вытащите меня отсюда! Вытащите! Мама!

  Мама! А-а-а!

ГЛАВА 26

- Мама! – закричала Света, девушка из молодой парочки, которая уже давно перестала целоваться. – Мама!

   Света забилась в истерическом плаче, притопывая при этом ногами, и всхлипывая в голос, как избалованный ребёнок, у которого забрали любимую игрушку.

- Света! Перестань, Светик!

   Парень  наклонился над ней, пытался обнять, остановить этот внезапно начавшийся приступ.

- Нас спасут, Светик! Не плачь, престань. Вот увидишь, нас спасут…

- Да пошёл ты! – Сквозь всхлипывания голос Светы звучал приглушённо, и срывался. – Никто нас не спасет! У-у-у! Никому мы не нужны! И я никому не нужна! И мне ничего не нужно, и никто мне не нужен! У-у-у!

- Светик, перестань!

  Неизвестно, сколько бы продолжался этот припадок, если бы его не прервали мужчины, которые начали подниматься в раскрытые двери вагона. Они поднимались по одному, помогая друг другу. Последнего, который назвался Сашей, втянули в вагон за две протянутые руки.

  Светик притихла. Даже наркоман перестал метаться и стонать.

- Ну, что там?

- Да что…

- Выход есть?

- А другие вагоны?

- Ничего утешительного, - сказал Николай Васильевич, бывший военный.

- Нэт выхода! Нэт! – сказал азербайджанец.

- Господи! Как же это?

- А-а-а! О-о-о!

- Подождите! Не вопите вы все в один голос! – командирский голос Николая Васильевича перекрыл общий шум. – Не всё так страшно! Там, в одном месте, как бы сквозняк. Воздух идёт. Так что, не задохнёмся…

- Или задохнёмся, но не сразу, - сказал адвокат.

- Да не каркайте вы!

- Он прав, - продолжил Николай Васильевич. – Надо смотреть правде в глаза. Если и задохнёмся, то не сразу. У нас есть немного времени, чтобы побороться. Более того…

- Что?

- Более того, в одном месте, по стене, сочится вода. Немного, но сочится. Так что, и от жажды мы не умрём сразу. Надо найти емкость какую-нибудь, и подставить под воду.

- Так она же грязная, эта вода!

- Предложи что-нибудь другое!

- А другие вагоны? – настаивал парень в инвалидной коляске, который до этого вёл себя тихо, и в общие разговоры не вступал.

- Нет связи, - ответил ему Сергей, тёщин зять. – Видимо, нас оторвало от состава, и место отрыва – камнями засыпано.

- И оттуда… не слышно ничего? Может, стоны… какие-нибудь?

- Нет, ничего. Ничего.

- А места там много?

- Где?

- Ну… вокруг вагона…

- Наш вагон лежит на стене тоннеля.  И засыпан – почти наполовину.  А с другой  стороны  место есть. Там, где вода течёт по стене. И спереди есть место, со стороны дверей.

- Не густо…

- Да.

   Все  замолкли на мгновение.

- Вот что я ещё скажу, - Николай Васильевич помедлил, и продолжил. – Раз уж мы остались в живых, и собираемся выживать… Давайте перестанем вопить, и рыдать, и дёргаться. В   первую очередь.

- Да, - поддержал Василича доктор, - от крика – только большая трата кислорода.

- На всё – Божья воля, - сказала Наталья Сергеевна.

- Что-то уж очень крутая воля, - отозвался Макс.

- Иди, поменяй, - сказал Саша. – Кассационную жалобу напиши.

- Хватит вам, - Николай Васильевич подвинулся на своей лавке, - давайте выложим всё, что у нас есть съестного, и воду всю, которая у кого есть. Всё сложим в одно место… хоть вот сюда, на лавку.  И  как-то будем делить. Может, кружка у кого есть, или чашка. Или ложка, в конце концов. Хотя, без ложки можно было бы и обойтись. А вот нож бы – не помешал.  Давайте всё сюда, пока фонарик не сел окончательно. Да… и курево, ребята. Кто курит, давайте курево сложим.

- Значить, це йижа наша, а мы довжны ейи  витдать? – тёще определённо жаль было сала, заботливо приготовленного в дорогу. И не только сала. И курица жаренная – тоже была. Полкурицы. И немного варённой картошки, и пара солёненьких огурчиков. И несколько варёных яиц. Как же иначе, в дорогу-то!

  Тёща схватилась было за сумку, но Сергей, зять её, тоже взялся за сумку, и хватка его была ничем не слабее, чем у тёщи.

- Позвольте… - сказал он, забирая сумку.

- Ой, лышенько! – только и могла сказать тёща, вслед сумке, и вслед своим последним надеждам.

  Потом Сергей открыл сумку, и выложил на лавку и сало, и полкурицы, и всё остальное, включая двухлитровую бутылку минералки.  Из своего же кармана он достал начатую пачку «Явы», и тоже положил её на лавку.

- Мы должны понять, что нам следует выживать вместе, - сказал Николай Васильевич, конкретно ни к кому не обращаясь, и вытаскивая из своего портфеля тот самый обед, который на два дня. Две банки борща, и две емкости со  вторым. Батон, и кусок колбасы в полиэтиленовом пакете.

   И добавил:

- А курить я бросил, ребята.

- Нам не на кого надеяться, только на Бога, -  сказала  Наталья Сергеевна, женщина в платке.

- Уж очень надежда такая… ненадёжная, - сказал Павел. - У нас ничего нет, в смысле продуктов нет. Мы не курим, слава Богу. Но и надежды – тоже у нас нет. Кроме тебя, Надюша.

   Павел обнял свою подругу.

- Почему же - нет? – возразила Наталья Сергеевна. – Есть надежда. Самая что ни на есть, самая надёжная надежда. Всё самое хорошее, всё самое сильное, что у нас есть, мы должны… как бы в кулак собрать, и делать всё, как надо. И молиться.  А дальше – только на Бога надежда, только на Бога. Мы ведь даже не знаем, что случилось. Это только мы… так, или это – весь мир так… тряхануло. Господи, помилуй!

- Ну, тётка, умеешь обнадёжить! Сразу удавиться хочется! – сказал Макс

- Да, не слабо, - отозвалась его подружка.

   Наталья Сергеевна не удостоила их ответом. Она вытащила из сумки свёрток с бутербродами, и маленькую бутылочку сока.

- Вот, думала, после причастия… перекусить. Так и не удалось мне причаститься сегодня.

- Мало ли что кому сегодня не удалось, - сказал мужик, назвавшийся Сашей. – У меня – ничего нет.

ГЛАВА 27

Саша.

 

   Откуда у меня может быть что-нибудь? Только откинулся. К одному корешу сунулся, к другому сунулся. Нигде – не нужен. Кто помер, кто спился. А молодые… нет, к молодым прибиваться – не хочу! Да и не нужен я им… только, чтобы подставили меня. Для этого, может, и сгодился бы.

  Здоровья нет. Язва донимает.

  И, вообще – ничего нет. Ничего нет. Такое чувство, что и меня самого – давно уже, и нигде – нет.

  Теперь вот к Васе ехал. Вася – он меня обещал пристроить.  По телефону обещал. И на хату взять, и всё такое. На первое время. А то - я уже отчаялся.  Совсем отчаялся.

  И надо же мне было застрять здесь! Из неволи, да опять в яму… тут и вышка может обломиться, нежданно-негаданно.

 Ну и судьба, ёлки-палки, ну и судьба… Ни кола, ни двора, и подохнуть в яме, на… никому не нужным, как всегда.

  Честно говоря, я уже думал об этом… ну, о том, что нечего мне здесь делать. Здесь, на этом свете. Жить, как они… вот эти… так жить – я не могу. И на зону я не хочу! Не хочу я обратно на зону!

  Нет! Нет!

  До того, как дозвонился к  Васе, даже повеситься хотел. Дурак! Даже верёвку подобрал, и в карман положил. Дурак!

  А верёвка – вот она, так в кармане и осталась.

  Вася, Вася! Надо мне до тебя добраться!  Ты даже не знаешь, Вася, как мне надо до тебя добраться!

  Ишь, благородные! Разложили мобильники свои! Я уже один положил в карман, на всякий случай. Может, выберемся ещё… Надо тогда и ещё пару прихватить, на первое время, для обустройства.

  Ишь, жратву раскладывают. А как есть охота! И не наелся ведь ещё, не наелся, после тюремной баланды…  И язва у меня. Болит, собака! На тюремных харчах – только язву лечить. А навещать меня некому. Мать померла, а жена ушла. Давно ушла, ещё по первой ходке. Сын, небось, и не помнит, как батьку зовут. Настоящего батьку, не отчима.

  По правде сказать, и не был я ему отцом… подожди… а как его-то зовут… Вадим? Или нет?

  Так-то, папаша. Сам дурак!

  Чего это я о нём вспомнил, о сыне-то?

  Неохота помирать! Вот я почему вспомнил! Господи, как помирать неохота! Хоть бы дал мне пожить, Господи, да поесть чего-нибудь… не тюремного…  Может, и сына я бы повидал. Сколько ему лет сейчас?

ГЛАВА 28

Доктор

   Вот я и опоздал на дежурство. И, вообще, я не попаду на него. Интересно, как там они справились. Кого вызвали? Вот уж ругались, наверно! И ещё ругаются, если живы, конечно. Если все дежурства мира… разом не потеряли свой смысл…

  И все главврачи мира потеряли свою призрачную власть над судьбами подчинённых…  все начальники, и все правительства мира потеряли свою значимость, и свою власть над людьми…

  В  какое-то мгновение, каждый человек вдруг оказался наедине сам с собой… со своей душой…

   Начальник  и подчинённый…  врач и больной… и министр, и рядовой работяга…

   И что?

  Страшно, вот что. Боюсь ли я смерти? Нет. Пожалуй, что нет. Я видел, как это бывает, причём – видел много раз, и видел, как это бывает у детей…

 Нет, я не боюсь смерти. А чего же я боюсь? Я же не верю в Бога! Вернее, я верю, но не особенно… не каждый день… и без церкви… и мне страшно…

  Чего мне страшно? А того, что действительно есть Божий суд, суд справедливый и нелицеприятный, причём, суд не положения человека, и не видимых действий его, а суд души…

   Да, именно, суд души. Там, где видна вся твоя душа. Вся, напросвет. Страшно! Страшно! Страшно!

   Прости, Боже! Там, в душе у меня, наверняка, такого наворочано…

   Страшно…

  Если выберемся, Боже… если выберемся… Я пойду в церковь, ей Богу, пойду. Как там это… покаюсь… Надо мне… есть в чём…

ГЛАВА 29

- У меня – тоже ничего нет, - сказал доктор. – У нас там, в больнице, буфет. Если остался, конечно. А курево… вот…

  И доктор положил свои сигареты в общую кучу.

- У меня есть, - встала со своего места Лида. – Вот, дочке везла. Тут йогурты, сок… тут котлетка… икры немного… тут чашечка, ложечка…

  Она не могла больше говорить. Она опять заплакала, и ушла от света фонарика во тьму, на своё место.

   Азербайджанцы, адвокат, и молодая парочка сложили свои сигареты. После небольшой паузы, сложили сигареты и Саша, и парень в инвалидной коляске.

- С сигаретами будем экономны, - сказал Николай Васильевич. – Воздух будем беречь. Так что терпите, как можете. И вообще… предлагаю выходить из вагона, если курить захочется. И по всем остальным нуждам – тоже. Мальчики направо, девочки – налево. Возражений нет?

- А как обратно забираться в вагон? – спросила Надежда.

- Втащим, не бойся, - ответил Николай Васильевич. - Всё? Больше ни у кого ничего нет? Припасов нет?

- Есть, - раздался хрип из угла, и бомж, со своей тележкой, и со своим запахом, придвинулся поближе к свету фонарика.

- Ну и вонь от тебя!

- Не подходи лучше!

- Кто будет есть из торбы твоей?

- Это же надо – так опуститься человеку! И не стыдно тебе?

  На секунду все отвлеклись от себя, и обратили свои взоры к бомжу.

  Как все оказались едины, в своём возмущении! Есть ли  что-нибудь на свете, более безусловное, чем поругать бомжа?

- Как ты докатился до такого состояния? Не стыдно тебе?

- Стыдно мне, - сказал бомж.

   А хорошо сказал! Все замолкли,  и расступились слегка, чтобы бомж прошёл к лавке.  Кое-кто  зажал нос ладонью.

- Вот, - сказал бомж, и протянул, к общему столу, полбутылки водки.

- Ну, ты даешь, дядя, - сказал Макс.

- Молоток! – поддержал его Сергей. – Давай, доставай, что там у тебя, в сундуках припасено.

- Щас, - сказал бомж, и вытащил пачку макарон, пачку чая, едва начатую  и немного сахару, в полиэтиленовом кулёчке. Потом он вытащил ложку, нож, и спички. Потом он подумал немного… а, может, просто немного постоял со всеми… и вытащил из кармана пачку «Примы», слегка примятую.

- Сгодится? – спросил бомж.

- Всё сгодится, - ответил бомжу Николай Васильевич. – Ну, и вонь же от тебя! Давно ты так… бомжуешь?

- Да не… года три. А, может, и два. А, может, и пять.

- Счастливые часов не наблюдают, - вступил в общий разговор Павел.

- И годов – тоже не наблюдают, - сказал адвокат.

- Слышь… а тебя не Митькой зовут? – эти членораздельные слова, из уст бомжа, были направлены в сторону адвоката. Как это ни странно.

- Ну… вообще-то… Дмитрий я… Дмитрий Ильич.

- Точно! Дмитрий Ильич, только не Ульянов, - бомж хмыкнул, и продолжил. -  А я слышу твой голос… и узнал…

- Я вас… то есть тебя, знать не знаю! Тоже мне, знакомый выискался!

- А ты, Митька, не в 205 школе учился?

- В 205-й.

- То-то. Юрка я, Юрка Горшков. Приглядись!

- Боже мой! Неужели? Юрка! Горшок! Ты? Как это ты? И в таком виде? Ты же в МГУ поступил! И после школы мы виделись, кажется… пару раз…

- Прямо передача «Жди меня»! А теперь обнимитесь, дорогие друзья одноклассники! – сказал Макс.

- Да, чего только в жизни не бывает, - вздохнул и Николай Васильевич.

- Никакие мы не друзья! И в школе мы друзьями не были! – сказал Дмитрий Ильич, который не Ульянов.

- Нет, не были, - прохрипел и бомж. – Не были мы друзьями, никогда не были. Ты всегда мне завидовал, Митька. Всегда козни мне строил.

- Ничего я тебе не завидовал! Ты ещё скажи, что я сейчас тебе завидую!

- Да, от тюрьмы, да от сумы – не зарекайся, - Надежда крепко сжала руку Павла. – Только вот не хочется, чтобы сума была, и тюрьма.

- Это точно, что зарекаться нечего, - поддержал Надежду Саша  

- Вот где увиделись мы с тобой, Митька…  А Ленка тогда меня выбрала… меня…

- Кого бы она сейчас выбрала? Уж, наверное, не тебя!

- А никого бы она не выбрала. Нет её уже… умерла Ленка… Может, три года назад… а, может, уже и пять…

- Умерла?

- Умерла… от рака крови… от лейкоза… Муж её бросил, и она мне позвонила тогда.

- И что?

- Ничего. Я один жил, мне легко… было.

- Что легко?

- Продал всё. Квартиру, машину. Чтобы деньги на лечение добыть.

- Ну, и что?

- Что? Умерла…  

- Надо понимать, что с этих пор ты и бомжуешь? – спросил Николай Васильевич.

- Может, с этих, а, может, и не с этих…

- А кто тебе виноват? – спросил Дмитрий Ильич.

- А я никого не виню, - ответил ему бомж. – Просто… случилось так… живу себе…

- Это всё хорошо, - прервал диалог Николай Васильевич. – И правда, по-разному бывает. Но тебе что, элементарно… помыться не хочется? Ты сам-то слышишь, как ты воняешь?

- Хочется, - ответил бомж. – Помыться хочется.

  Потом он засуетился, неловко провёл руками по своей одежде, как будто хотел в ней что-то пригладить, и сказал глухо:

- Пойду я туда… в сторону… чтоб не вонять…

   В тусклом свете садяшихся батареек карманного электрического фонарика, Дмитрий Ильич не Ульянов  глядел в спину бывшего одноклассника. И молчал.

ГЛАВА  30

  Не совсем лирическое отступление № 5

   Нет, ничего так не возвышает нас в собственных глазах так, как вид чужого греха. Как вид чужого падения, причём, падения явного, бьющего в глаза.

   Мы все, единодушно, ругаем бомжей!

   Наконец-то, мы нашли тот пункт… то положение… то свойство, в котором мы – поразительно единодушны!

   И нам очень трудно предположить, при этом, что мы сами несём в себе многие разновидности падений. Иногда - и более страшных падений, чем явное, и бьющее в глаза падение бомжа. Или – вора, или – проститутки.

  И никто из нас не думает о том, что, возможно, наше собственное, но скрытое падение уже разъело нашу душу.

  Так, разъело,  что душа имеет, на небесах, отвратительный, едва переносимый  вид, и издаёт такой запах… который будет покруче, чем  запах, идущий от бомжа.

   Покруче, посильнее того запаха, который бомж издаёт наяву.

   Правда, то, что видно с небес, до времени скрыто от нас.

   И как же нам быть? Как это увидеть? Как распознать?

   Честно говоря, нам предоставлена  эта возможность, пока мы здесь, на этом свете. Нам предоставлена возможность – самим  во всём  разобраться.

  Нам предоставлена возможность, пока мы живы, самим понять – кто есть кто.

  И что есть что.

  Где взлёт, где падение.

  Где – падение явное, а где – скрытое.

  Но кто из нас, положа руку на сердце, скажет, что использовал в этой жизни все, данные ему от рождения, возможности!

  Нет, конечно, нет.

   Дай  нам Бог использовать хотя бы половину!

ГЛАВА 31

   «Ленка… первая любовь, - подумал Дмитрий Ильич. – Конечно, я был влюблён. Но по детски, как мальчишка. И Горшков – тоже был влюблён в неё, в эту Ленку. Как я сейчас понимаю, ничего особенного в ней не было. Так себе… девчонка, как девчонка, каких тысячи. Она со мной целовалась, потом с ним. А потом – опять со мной. А мы-то с Горшком - как соперничали! Как два барана бодались! Дрались даже!»

  Дмитрий Ильич откинулся на спинку сидения.

  «И, всё-таки, Ленка осталась с Горшком, это правда. А я – и сам уже не хотел с ней гулять. Или хотел? Хотел, хотел… да… но вот так, как Горшок… через столько лет… всё продать, чтобы купить ей лекарства… нет! Да он всегда был чуть-чуть с приветом, этот Горшок! А если бы она мне позвонила? Что бы я сделал? А ничего! Посочувствовал бы… по телефону… Нет, может, я бы поискал хороших врачей… Хотя какие тут врачи помогут…»

  Дмитрий Ильич почувствовал что-то такое… что-то кольнуло его, прямо в сердце. То ли жалость к своей первой любви, то ли обида, что предпочли не его, а товарища… и, как выясняется, не ошиблись.

  В общем, что-то такое, вроде обиды… ущемлённого самолюбия… а, может, даже и что-то вроде совести… что-то вроде боли…

   Даже  чувство превосходства, над опустившимся  бомжом, не могло пересилить этой боли. Димтрий Ильич потер рукой левую сторону груди.

  «Ерунда всё это, - подумал он через мгновение, - какая ерунда!»

  А сердце, из-под руки, стучало ему: «Нее – рунда, нее – рунда, нее – рунда…»

  «Наваждение!» - подумал Дмитрий Ильич.

- Еду-то… будем делить? – спросил Саша.

- И воды дайте больному, - продолжала настаивать Наталья Сергеевна.

- Он – не больной, а дурной, - сказала Галя, жена Сергея.

- Какой бы ни был. Он страдает.

- Мы все здесь – не на пляже лежим. И неизвестно, сколько нам здесь находиться. Вот, для него пусть и будет та вода, сколько он хочет! – Дмитрий Ильич ещё не полностью освободился от своего наваждения, и вступил в разговор, отчасти, чтобы отвлечься от внутреннего смятения

- Какая – «та»?

- Та, что по стенке течёт, в тоннеле.

- Подождите, ещё нам всем придётся её пить.

- Я – не стану её пить.

- Не дай Бог нам всем – её пить. Давайте тогда – по общему согласию. Кто за то, чтобы больному выделить лишнюю кружку воды? Ведь он умереть может. Прямо тут, на лавке. Люди мы, или нет?

- Помирать-то – никому неохота. Он первый, а мы все – за ним.

- Тогда – и беременным,  по лишней кружке, - предложил Павел

- А кто беременный?

- Надя…

- И я беременная! – Света показала на свой живот, и выпятила его. – Скажи, Макс!

- Угу… - отозвался Макс.

  «Ну, даёт! Быстро сориентировалась», - подумал он при этом.

  Макс даже не успел сообразить, что произошло. Но, идти на попятный - уже поздно.

- Что-то много тут беременных, на один-то вагон. А ты, Галя, чего молчишь? – Сергей подтолкнул жену вбок.

- Я, - тихо произнесла Галя. – Я беременная, на пятом месяце уже.

- Ой, лышенько, лышенько! Галю! Да як жеж так? – запричитала тёща.

- Так, мамо.

- Итак, четыре кружки воды, если считать нашего героя. Давайте хоть по полкружки, что ли? – Николай Васильевич скорбно смотрел на единственную, двухлитровую бутылку минералки.

- Есть кто-нибудь хочет? Так, чтобы сильно? – спросил он.

- Я, - отозвался Саша. – Аж кишки прилипли к позвоночнику.

- Я, - попросила и Света. – Я, и Макс.

- Я – могу потерпеть.

- Хорошо. Давайте потерпим ещё часок.

- А сколько мы уже здесь сидим?

- Три часа.

- Господи, боже мой! Три часа!

- А как там та женщина, что вырубилась? А, доктор?

- Стабильно. Пульс нормальный, а в сознание не приходит.

- Дайте воды больному! – не унималась Наталья Сергеевна. – Посмотрите, как он корчится.

- Ладно, давайте дадим… Вот, по этой маленькой кружечке будем мерить. – Николай Васильевич взял в руки бутылку минералки.

- А по какому праву вы тут распоряжаетесь? – спросил Дмитрий Ильич. – Вас что, выбирал кто-то7

- Помолчал бы ты, дядя, - заступился за наркомана Макс. – Тебя бы в сухую поломало.

- Я думаю, все согласны, что товарищ подполковник будет за старшего? – спросил Сергей, обращаясь к темным углам вагона, и к бледным лицам, едва отсвечивающим то в ослабевающем луче фонарика, то в тусклом свете мобильного телефона.

- Пусть будет, - согласился доктор. – Кто-то же должен…

- Кто против?

- Господи, они и тут не могут без общего собрания, - буркнул Дмитрий Ильич.

- А чего же вы руку «против» не поднимаете? Вы же против! – ответил ему Павел

- Не считаю нужным!

- Тогда нечего и болтать!

- Давай, Василич, командуй. Раз решил наливать, то наливай. Все «за», - подытожил Сергей.

- Постойте, постойте! Наливай! – Николай Васильевич остановил бутылку в воздухе, и хлопнул себя ладонью по лбу. – Слышь, доктор! А, может, ему того… пару по сто налить? Может, ему полегчает?

- Не думаю. Может, на какое-то время…

- Правильно! – вступил в разговор Макс. – Полегчает ему.

- Может быть, у кого-нибудь в сумке… снотворное какое-нибудь есть? – спросил доктор.

- Есть! У меня есть реланиум, - отозвалась Лида. – Я там, в больнице, спать не могу. Совершенно. Правда, у меня  немного осталось. Таблетки три. Вот… четыре таблетки.

- Давайте! Сейчас, мы ему сделаем коктейль. Как вас…

- Наталья Сергеевна.

- Возьмите вот, Наталья Сергеевна. Пусть водки выпьет, да залпом. Если не поможет,  потом добавим ещё. Сначала – две таблетки, потом – водку.

  В водочной бутылке ещё осталось намного водки. Василич заботливо закрутил крышечку, и спрятал водку в недра своей сумки.

  Наталья Сергеевна влила Антону, то есть наркоману, в рот, всё содержимое чашки. Почти силой. Наркоман дёрнулся пару раз. Его снова тошнило, но рвоты не было. Водка   удержалась. Таблетки – тоже.

- Запить, - попросил он.

  Николай Васильевич налил полкружки воды.

- Держите

  Все молча провожали взглядами сначала водку, а потом воду.

  Вода… жизнь…

  М-да…

- Теперь нам воду давайте! – сказала Света. – Наливайте беременным!

- Может, хоть по полкружки?

- Ладно, по полкружки.

  Вода была налита  и выпита.

  «Хоть бы поделилась! – подумал Макс. – Беременная, тоже мне! Разве что пьяного ёжика родит».

  Грустные размышления были у Макса. А с кем поделишься?

  Не с кем…

ГЛАВА 32

Бомж

   ….Надо же, Митьку встретил…  он меня не узнал… а чё… я сам себя не узнаю… я себя забыл… меня уже нет… почти нет меня… зачем я, дурак, отдал водку… как выпить охота… спать не могу… темно, а спать не могу… зачем я дурак, отдал им водку…

   …От меня воняет… воняет, а я не слышу… привык… мне нет до них дела… ни до кого… ни до Митьки… ни до кого… ни до Лены… Лена… Лена… нет, мне ни до кого нет дела, ни до кого… сейчас, до кольцевой доеду, и там отосплюсь… отосплюсь… в тепле…

…А как я до кольцевой доеду? Мы же стоим… стоим, стоим… а я, дурак, отдал водку… зачем я им отдал водку…

…Митька… Лена… Лена…зачем ты бросила меня одного?... меня уже нет, Лена… тот, кто сидит здесь – это не я, Лена… Водки! Это не я хочу водки, это он хочет водки! Он! Водки! Лена! Я не могу думать, Лена… я не могу быть собой, Лена…

…Я сам виноват, Лена…можно было удержаться, Лена… но так трудно было без тебя, Лена… я потерял тебя, Лена… я потерял тебя…себя…

…Как я давно уже не думал о тебе, Лена… Как я давно уже не думал о себе… Как я давно уже не думал… вообще… Митьку встретил…

…Митька… он завидовал мне… А я? А я гордился… перегордился я… Лена! Скажи мне что-нибудь! Только не говори, что я падаль, падаль последняя… Что я подонок… по – донок… тот, что на дне…около дна… по дну…

… Лена, прости… прости, что я по – донок. Водки-и-и-и...

ГЛАВА  33

- Давайте, мужики, кто на выход… кто прогуляться хочет? Да, заодно, и чашку надо попробовать, подставить туда, где вода сочится.

- И перекурить.

- Кто может, потерпите… пока.

  Николай Василич подошёл к дверному проёму.

  Мужчины стали прыгать вниз, один за другим.

- А ты как, братан? – спросил Сергей – Тебя как звать-то?

- Толик. У меня – всё  в норме. Приспособлено всё. Я потом… скажу, когда надо будет…

- А то – давай. Я тебя на спину… Тебя где ранило-то? В каком году?

- Я…

- Чего молчишь?

- Я…

- Да горбатого он тебе лепит, ты что, не видишь? – сказал Саша, спрыгивая во тьму тоннеля. – Он такой же чеченец, как и я.

- Обманываешь? – Сергей наклонился над коляской.

- Извини… не был я в ней, в Чечне этой… извини…

- Эх, ты! – Сергей вдохнул воздух, и некоторое время стоял молча, не в силах произнести ни слова. Негодование душило его.

- Сволочь ты, вот ты кто! Спекулируешь, значит! Люди там жизни свои положили, а ты деньги шибаешь, под это дело! Ах, ты…

- Я…

- Да если бы ты не на коляске ездил, я бы вмазал тебе… чтобы тебе Москва Чечнёй показалась, сволочь!

- Прости…

- А где же тебе ноги… оторвало? – спросила Лида, чтобы немного разрядить обстановку. – Почему ты – без ног?

- Да с пацанами… по дури… на электричках катались… Вот я и упал… неудачно.

  Толик сидел на своей помятой инвалидной коляске, и размазывал слёзы по щекам.

- Эх! – сказал Сергей, и спрыгнул во тьму.

  А Толик всё плакал, плакал. Всхлипывал.

- Да ты бы, лучше, так и говорил, когда просишь, - неожиданно сказала Лида. Неожиданно потому, что до этого она, почти всё время, молчала. Или – сама плакала.

- Да я как-то боялся…

- Правда – она всегда лучше, - Лида подошла к Толику, и неожиданно погладила его по голове. – Может, тебе бы и подали больше. Люди бы пожалели тебя, как мальчишку – дурака. А то - все в герои метят. Даже нищие…

- Это точно. Мы  боимся правды, - сказала Наталья Сергеевна. – Чтобы говорить правду, или жить по правде – надо большую смелость иметь.

-  Кому она нужна, ваша правда! – сказала Света. – Там, где нам хорошо – там и правда. Где выгоднее – там и правда!

- Это – до поры, до времени, девочка.

- На мой век хватит!

- А ты-то знаешь, сколько его, твоего веку? Может, он уже заканчивается, твой век? А? И ты хочешь вот так, без правды, и закончить его? И какая тебе выгода может быть здесь, где мы все… равны? Равны, пред этим тоннелем, как перед Богом?

- Ни, - сказала тёща, - Ни, нэ равни.

- Пока – не равны. Пока – беременным – на кружку чистой воды – больше, - сказала Галя.

- А, это, - Наталья Сергеевна поправила платок. – Так эта привилегия, девушки, быстро закончится… А что, Толик, нельзя тебе так жить, чтоб не побираться  по вагонам? А?

- А как? Я из деревни. Из-под Рязани. Мать одна. Хорошо, что добрые люди надоумили сюда приехать. Пристроили… -  всхлипнул Толик. – Я матери собираю… откладываю понемногу… хочу поехать, матери денег отвезти…

- И что, на всю жизнь…так? По вагонам милостыню просить? Пока молод – ещё ничего. А дальше? – спросила Лида.

- Дальше…

- А будет ли оно, дальше-то… - Наталья Сергеевна вздохнула. – Как в Евангелии сказано: «В чём застану, в том и судить буду». Вот и застал.  Всех  нас так… Каждого. И меня, и тебя, и его. И этого вот, страдальца.

  Наталья Сергеевна откинулась на спинку лавки, и показала рукой на Антона.

  Потом она тихо сказала:

- А где теперь те люди, что ехали в предпоследнем вагоне? Да и в остальных вагонах?

- Их тоже… застали уже… - ответила Лида.

    Наталья Сергеевна опустила руку и погладила Антона по спутанным вихрам. Впрочем, этого никто не заметил.

  А если и заметил, то что с того?

- Как там в остальных вагонах – не знаю, а этот ваш «страдалец» – сам виноват, - сказала Света. – Нечего было колоться. Курил бы себе потихоньку. И кайф, и привыкания нет.

-  Есть привыкание. Это ложь, что привыкания нет. А насчёт вины, так мы все – сами виноваты. Какую жизнь мы жили, какую успели прожить. Его грех – явный, всем виден. А наши грехи – скрытно в нас сидят. И, может быть, они ничем не меньше, чем у него.

- Ну, это вы загнули!

- Не загнула, а так оно и есть. Не  оправдается перед Богом – ни один живущий.

-  Это почему?

- А потому, что мы не чувствуем своих грехов. Кажется нам, что мы высоко поднимаемся, а на самом деле – не видим, как катимся в пропасть. Врём, ненавидим друг друга. Жадные, злые, блудные. А потом ещё врём сами себе, что всё у нас в порядке. И гордимся своим враньём. Я уж про пьянство, да про наркоманию – и не говорю.

- И что делать надо? – спросил Толик.

- Покаяться надо…  В том, хотя бы, в чём совесть укоряет. Во вранье. В ненависти, в злости. У кого - что больше болит. В блуде, например. Ну, и прожить, сколько нам осталось… по Божески прожить.

- Это как?

- Как?  Да хоть без вранья, милый… без вранья…

- Надоели ваши проповеди! – успела сказать Света. – Кому какое дело, как я живу! На себя сначала посмотрите, а потом читайте проповеди! Сами, небось…

  Она не успела  договорить.

ГЛАВА 34

   Дёрнулись двери, и мужчины начали возвращаться, помогая друг другу залезть в вагон. Запахло табачным дымом. Последним втащили бомжа, и он, мелкими шажками, проследовал к своему углу вагона, и там затих.

  Мужчины снова стучали камнями в обломки туннеля. Но результат оставался  тем же.

  Никакого  результата.

  Затем, в туннель начали спускаться женщины. Потихоньку, с помощью мужчин. Фонарик взяла Наталья Сергеевна.

- Идите направо, - сказал Василич. – Слева подтекает вода.

- Жрать охота, - вздохнул Саша, когда женщины покинули помещение.

- Потерпи. Женщины вернутся, тогда и разберёмся. Сколько человек может без пищи прожить? А, доктор?

- Дней сорок, если пить. И если ещё… всякие факторы, в том числе и моральные.

- Да… если очень хочется жить, то можно терпеть, - заключил Павел.

- Как мы цепляемся за жизнь, когда чувствуем, что она… закончиться может, - медленно сказал доктор, - А вот когда живём – то так её ругаем, эту жизнь. И то нам не так, и это не так…

- Да… На войне – совсем по-другому. Там смерть - на каждом шагу. И всё лишнее – как бы уходит в сторону.  На своей шкуре испытал, - сказал Сергей.

- Это так, - поддержал Сергея Николай Васильевич, - на войне – как на войне. Только нашему человеку – обязательно надо войну, чтобы он не забывал, что он человек.

- То, что с нами произошло –  покруче войны, - Макс подошёл к говорящим, и  сел на пол, опираясь головой на лавку, и вытянув ноги.

- Может, и покруче, - сказал Павел.

- Как знать, как знать, -  вздохнул Николай Васильевич. – Где, и рядом с кем придётся умирать – вот боевое братство. А у нас… Разве могли мы предположить, где, и с кем рядом будем умирать? Так-то… Не знаю я тебя. Как я с тобой последнюю затяжку делить буду?

- Вы же не курите.

- Какая разница!

  Николай Васильевич посмотрел на Макса, как будто и вправду что-то делил с ним. Долго так, протяжно посмотрел.

   Макс опустил голову. Зато  Василича поддержал Сергей:

- Да, последнюю затяжку делить – это не просто так. С  этим, что ли, делить, который ноги на Чеченской войне потерял? Сволочь! –   Сергей сплюнул в сторону инвалидного кресла.

- Прости, - почти прошептал Толик.

- Или, елки палки, с этими… кавказской национальности. Да я, в Чечне…

- Ты что-то разошёлся, Серёга, - попытался остановить Сергея Николай Васильевич.

- А какая у вас национальность, Алик? – спросил Павел.

- Азербайджанцы мы, - ответил Алик. – Мы не воевали в Чечне.

- Вы все – не воевали! Утром не воевали, а ночью воевали! Как стемнеет, так автомат в руки, и неверных крошить! Так, или нет? – Сергей потирал руку об руку. Было такое впечатление, что у него «чесались кулаки».

- Говори, что хочешь! – Алик блеснул глазами в сторону Сергея.

- Да уж, тут последнюю затяжку делить сложно, - заключил доктор.

- А я – вообще, ни с кем не собираюсь ничего делить, - сказал Дмитрий Ильич. – Я и умирать не собираюсь. Я надеюсь, что нас спасут.

- Надежда умирает последней, - Николай Васильевич усмехнулся. – Последней, сразу – после последней затяжки.

- Ну ладно, - не унимался Сергей, - в Чечне вы не воевали. А что вы делали, когда мы воевали в Чечне? Вы у нас, тут, под самым носом… свою вели войну. Подлую войну, партизанскую. Захватили рынки, захватили магазины. Чиновников продажных подкупили, а непродажных – убрали.

- Это – точно, - вставил Николай Василич.

- Я вернулся – а всё уже захвачено. Город мой – захвачен, вами захвачен. Куплен, и поделен. Армянская группировка, азербайджанская группировка. Чеченская группировка, чёрт возьми! Что произошло, Василич? А? Я в Чечне воюю, а чеченская группировка покупает мою страну!

- Да… А молодых, дураков этих, тоже купили. Кого – на секс, а кого – и просто на иглу подсадили. Чтобы глаза их – ничего не видели, а уши – ничего не слышали, - сказал Василич

- Кроме попсы, - усмехнулся Сергей.

- Скажите ещё, что нас купили на попсу, - сказал Макс.

-  И на попсу – тоже. И на рэп, и на тяжёлый рок...  и на прочее… Выше бери. На сникерс нас купили,  - сказал доктор, и обратился к Максу с вопросом. -  А ты сам-то  – где учишься?

- В институте. Изучаю бизнес, - ответил Макс.

- Ну-ну, изучай. А если изучаешь, то не можешь не знать, что такое управление массовым сознанием. Что такое формирование мировоззрения, в конце концов, и как оно происходит, -  сказал доктор, но  как-то грустно.

- Я  - втором курсе. Мы ещё такого не проходили.

- Не проходили… А что вы вообще проходили! И почём нынче – зачёты сдавать? Экзамены почём? А? Небось, за бабки сессию сдаёте?

-  Не всегда, но… Какие – по пятьдесят баксов есть, а какие – и за сто. А что?

- Ничего. Жалко вас, вот что…

- А они вообще, так у нас живут, как будто «в Чапаева» играют, - сказал Василич.

- Это как же?

- А так. Вот есть люди, которые так живут, как будто играют в шахматы. Комбинации просчитывают, размышляют. Что плохо, что хорошо. Как поступить им, в том, или ином случае.

- Ну!

- Не нукай, сынок, на меня. Не запрягал. Так вот. Есть такие люди, что живут – как в шашки играют. То за «фук» пропадают, то в дамки рвутся. А есть и такие, что всю жизнь «в Чапаева» режутся. Бац! Куда попал, там и вылетел! Куда все летят, туда и я лечу! Думать некогда.

- Я «в Чапаева» - последний раз в летнем лагере играл, в седьмом классе, - сказал Макс.

- А мне кажется, что ты никак не перестанешь играть в него, сынок. Ты бы хоть того… хоть бы в шашки… хода выучил

- Они теперь в компьютер играют, - сказал Дмитрий Ильич.

   Строго говоря, сказал он это – невпопад. Но он был неглупым человеком, и тут же поправился:

- Хотя сути дела - это не меняет.

ГЛАВА  35

   -  Да… Что-то не то происходит с нами, - задумчиво протянул Василич. – Что-то не то…

   Все мужчины, кроме бомжа, сидели вокруг Василича. Только Сергей  давно уже встал, и ходил по проходу, между лавками. Он не принимал участия в разговоре о студентах. Его продолжала мучить – другая проблема.

  Он прошёлся пару раз, и, наконец, остановился напротив старшего азербайджанца

- Нет, ты мне скажи, - Сергей близко придвинулся, едва не захватил азербайджанца за грудки, - ты мне скажи, ты зачем сюда приехал? Тебе что, дома, в своём Азербайджане, не сиделось?

  В голосе Сергея была злоба. Чистая, едва сдерживаемая, злоба. И боль.

-  Ты что? – отстранился азербайджанец.

- Это ты – «что»? Ты зачем приехал сюда, а?

- Все приехали, и я приехал, -  Алик тоже поднялся. –  Дэньги зарабатывать приехал. Я не виноват, что ты только кричать умеешь, а торговать – нэ умеешь.

  Они стояли – друг против друга. Они были почти одного роста, и почти одинаковы по сложению. Алик был чуть повыше, но похудее.

- Да я тебя…

- Тихо, тихо! Остановись, Серёга. Даже если ты набьёшь ему морду, ничего не изменится. В том, что произошло, не он виноват. Не он, конкретно. Тут что-то глобальное происходит… Дьявольщина какая-то… Такое впечатление, что кто-то давно всё распланировал, и действует. Причём, действует умно, и по всем фронтам. А мы, дураки, только сопли утираем. Пока опомнимся! А ведь и не опомнились ещё!

- Но умирать мне придётся… рядом с ним... сейчас, - глухо произнёс Серёга. – Не хочу! Мы – по разные стороны фронта, понял? Понял, или нет?

- Я тоже не хочу… с тобой рядом умирать… - тихо сказал Алик.

  Младший его брат, в это время, в очередной раз попытался позвонить по мобильному телефону. И, во время небольшой паузы, в тишине, в очередной раз прозвучали слышные всем слова: «Аппарат абонента выключен, или находится вне зоны действия сети».

- Хочешь, не хочешь… - сказал Николай Васильевич, как бы в ответ Алику. Или Серёге. Или - в ответ телефону…

   Василич тоже встал. Тяжело так встал, упираясь рукой в колено. Усадил Алика, движением руки. Потом, другой рукой, обнял Серёгу: 

 - Да… последняя затяжка… такая вот вещь… неподкупная… Уймитесь вы… и вправду, может вместе придётся… того… помирать… А вы… Нельзя в злобе помирать-то. Серёга, Серёга... остановись...

- Да я...

- Да что вы заладили: «умирать, умирать»! Ещё никто не умирает!

  Дмитрий Ильич всё ещё сопротивлялся серьёзности положения. Голос его прозвучал бодро, но чуть-чуть неестественно.

 – Нас спасут, вот увидите! И каждый пойдёт своей дорогой. И все проблемы можно будет решить через суд, поверьте мне! – сказал он, как бы воскликнув.

- Умирать неохота… охота пожить… хоть немного пожить… на воле…а не получается ничего, - тихо ответил Саша на восклицание Дмитрия Ильича. – А суд ваш… Тьфу!

  И Саша мастерски сплюнул сквозь зубы.

- Да, умирать неохота, - сказал Павел. – А вот насчёт суда… Я тут пытался гражданство получить… По закону! Даже вспоминать не хочется.

- А я – купил, - сказал Алик. – И гражданство купил, и прописку купил.

  Алик сказал эту фразу – неожиданно для себя. Может, что-то такое… про последнюю затяжку, пошевелило в нём душу, давно уже забывшую о службе в Советской Армии… об учениях… о стрельбах… о самоволках… о дембельском альбоме…

   Вот и захотелось вдруг… сказать, поделиться… Не смотря на приставания Серёги…

- Купил, да, - повторил он. – Деньги были, и купил.

- Ах, ты! – Сергей дёрнулся в сторону Алика.

- Чего ты дёргаешься, - остановил его Николай Василич. – Он хоть правду говорит. А ты подумай, кто у него деньги брал. Наши же чиновники и брали. Что ж ты не бегаешь по городу, чиновникам морды не бьёшь?

- Эх!

- Тем, кто так дорого за экзамены берёт, тоже можно было бы морды набить, - вставил Макс.

  Кто о чём...

- И тем, кто им деньги даёт, а  учиться не хочет, - сказал Павел. – Хотя я сам... в трёх институтах учился, да еле-еле последний закончил. Заочно.

  На это – Макс только хмыкнул

- Мы просто так живём, как будто над нами смерти нет, - сказал доктор. – Так живём, как будто собираемся жить вечно. Или так, что после нас – хоть потоп. Потому мы и боимся думать о смерти, что совесть у нас не чиста. Как только подумаем, что есть Бог, и что будет над нами суд, так сразу и кричим, что Бога нет. Бога нет, и суда над нами нет. Вот и получается так – что хотим, то и воротим.

- А кто сильнее, да наглее, тот сильнее и воротит.

- Почему это суда нет? Суд есть, и всегда был! – сказал Дмитрий Ильич.

- Да не этот суд! Не ваш, извините, продажный суд, а Божий суд. Помните, учили в детстве, - и доктор потёр рукой лоб. -  Сейчас…  

     Но есть и Божий суд, наперстники разврата!

     Есть грозный судия, он ждёт,

     Он неподкупен звону злата,

     И мысли и дела он знает наперёд…

- Да вы поэт, доктор! – сказал Макс.

- При чём тут я! Это – Лермонтов! Вы что, это в школе не учили?

- Я – нет. Не помню… 

-  Ну, ты даёшь, студент! В школе что, тоже за бабки стихи сдавали? Лермонтов это. «Смерть поэта». В наше время  - эти стихи каждый знал.

- А теперь уже – наше время, - ответим Макс

- Вот тебе и смерть поэтов, - усмехнулся Павел. – И смерть прозаиков, тоже. Кушайте, доктор.

- Что-то нет аппетита, – тихо произнёс доктор.

   Больше никто, и ничего не сказал.

 

ГЛАВА 36

- Поднимайте нас, мальчики, - отозвалась из тоннеля Света.

  Женщин подняли  в вагон.

- Давайте еду делить! – не унимался Саша.

- Ладно, давайте. Я думаю, начать надо с того, что испортиться может. С моего обеда. Сколько нас человек-то? Давай, Паша, посчитай.

  Паша начал считать вслух, показывая на каждого пальцем.

- Раз, два, три… Шестнадцать. Шестнадцать нас человек, если без той женщины, что лежит, и без этого… которого ломает.

- Женщине бы надо оставить её долю, - предложила Наталья Сергеевна.

- Вот очнётся, тогда и будем оставлять! – отрезала Галя.

- Правильно, Галю, - поддержала Галю мать.

- Может, и так, - согласился Василич. – Вот очнётся, мы ей её долю выделим. Из другого чего-нибудь. И этот… как его…

- Антон.

- Антон… притих вроде. Может, заснул. Не будем его трогать. Так… Шестнадцать нас… А супа у меня две банки, по 0,7. Почти по сто грамм, на брата, и получается. Примерно, по две трети этой кружечки. И батон нарежем, по куску. Так и начнём. Сначала женщины. Мыть посуду нам негде, да и нечем. Так  что… по очереди.

  Василич накладывал суп аккуратно, ложечкой стараясь регулировать количество гущи, попадающей в каждую чашку.

  Когда женщины закончили есть, Дмитрий Ильич попросил:

- А этому… однокласснику моему… давайте в последнюю очередь, а?

  Никто не возражал. Бомж, а бывший Юра Горшков, сам не подошел к раздаче. Он спал, наконец-то, сладко спал, в темноте, и в тепле.

  Много ли человеку надо…

  Его порцию отдали Гале. Всё-таки, срок её беременности был наибольшим. И против этого, тоже, никто не возражал.

  Не возразили мужчины и против того, чтобы женщины выпили, по глотку, маленькую бутылочку сока. Ту, что приготовила себе Наталья Сергеевна.

- Пейте, - сказал Николай Васильевич, - всё равно, нам тара нужна, куда воду переливать.

- Какую воду?

- А ту, что там, в тоннеле, по стенке капает.

Сок выпили. Каждый, вероятно подумал при этом одно, и тоже. «А что мы будем делать, когда закончатся все, имеющиеся у нас, скудные запасы? А?»

- Позвони, что ли… - сказал Павел младшему азербайджанцу. – Позвони 02, или 01, или 03.

   И снова, в наступившей тишине, прозвучали всё те же слова: «Аппарат абонента выключен, или находится вне зоны действия сети».

- Осталось только молиться, - сказала Наталья Сергеевна.

- Кажется, Господь Бог нам уже ответил! «Аппарат абонента выключен», и всё тут! – Макс со Светой продвигались на своё старое место, в слегка помятый угол вагона.

- Не волнуйся. У Бога никогда, и ничего не отключается. Это у нас всё отключается. То сердце, то мозги, то совесть. Так отключается, что нам молитву из себя воспроизвести – подвигу равносильно!

- Давайте отдохнём. Сэкономим освещение. Свет выключим, да приляжем на лавки. У кого – как получится. Подумаем, подремлем, - сказал Николай Васильевич.

- Может быть, кто-нибудь придумает… что-нибудь дельное, - поддержал его доктор. – Ладно, пойду я, лягу напротив бомжа. У меня всё равно… что-то нос заложило.

- Ваша жертва, доктор, будет высоко оценена, - почти улыбнулся Павел.

- Разве что, на небесах, - поддержал Дмитрий Ильич. – Спокойной ночи, доктор.

- Спокойной ночи.

  В вагоне стало совсем тихо. Тихо, и темно. И, когда все затихли, нельзя было не заметить, что в вагоне стало душно. Значительно более душно, чем было раньше.

- Душно, - тихонько сказала мужу  Галя. Но всем было слышно, что она сказала. – Душно, Серёга.

- Терпи, - отозвался муж.

- Что, это воздуха меньше становится?

- Терпи.

- Не надо, ребята, - попросила Наталья Сергеевна. – Не надо о воздухе, ладно?

- Боже мой… вообще, как в могиле, - громко сказал Макс.

- Типун тебе на язык!

- Затихни, Макс! Дай подумать… может, в последний раз.

- Помолитесь, ребята, - сказала Наталья Сергеевна. – Кто как может, помолитесь.

- Вы за нас помолитесь, раз вы верующая, - неожиданно сказал Дмитрий Ильич.

- Да, точно, - поддержал адвоката Василич.

- Конечно, я помолюсь. Только, когда все, это лучше… может, Бог над нами смилуется… а я сейчас «Отче наш» вслух прочту. Не возражаете?

  Наталье Сергеевне никто не ответил.  Голос Натальи Сергеевны чуть-чуть дрожал.

  «Отче наш, иже еси на небесех…»

  Наталья Сергеевна закончила читать молитву, и в вагоне воцарилась тревожная, густая, и душная тишина.

ГЛАВА 37

Не совсем лирическое отступление № 6

  А вдруг – и правда, всё? Всё?

  Всё!

  Но ведь есть ещё время! Есть ещё несколько часов… а, может, несколько минут… Есть, они есть! Возможно, у тех, кто ехал в соседнем вагоне, не было и этих часов, или этих минут.

  А у вас – есть. То есть, у нас – есть. Есть!

  Может быть, это не случайно?

  Может быть, сам Бог, по милости своей, даёт нам последний шанс? Шанс что-то понять, и что-то изменить в своей жизни, так неожиданно пришедшей к концу?

  Потому что конец – это всегда неожиданно для человека. Почти всегда. Человеку уже под восемьдесят, но смерть – она неожиданна и для него, поверьте. И уходить в восемьдесят – так же больно, как и в восемнадцать. Почти всем. Поверьте…

  Что же можно сделать за несколько часов, или – за несколько минут, если жизнь, как таковая, уже прожита?

  Всё, что мы могли сделать, мы уже сделали. Посадили дерево, построили дом, и вырастили сына. Или – не посадили дерево, не построили дом, и не вырастили сына.

  Но что-то мы сделали, за все эти годы? За все эти годы, пока мы жили! Что-то же мы сделали?

  Чего мы добивались, куда мы стремились?

  Мы достигли определённого положения в обществе, или мы его не достигли?   Кто мы? Бомжи, или преуспевающие чиновники?

  Но  вот, по воле Божьей, мы подошли к той черте, где это становится не важным. Мы оставляем, навсегда оставляем своё положение в обществе, как бы мы не цеплялись за него.

  Мы меняли женщин, как перчатки, или всю жизнь прожили с одной, любящей и любимой женой? Или с одной, но нелюбящей, и не любимой?

  Мы  оставляем  женщину, или многих женщин, одного, или многих мужчин. Мы оставляем их навсегда, как бы мы не цеплялись за них.

  Мы оставляем и дом, и дерево, и сына, и дочь. Мы оставляем их навсегда, как бы мы не цеплялись за них. Или – они, за нас.

  Так что же остаётся у нас, Господи? Что же остаётся у нас, когда приходит наш черёд, и мы предстоим перед лицом Вечности? То есть, перед Твоим лицом, Господи?

 

    Всё, что было в нас Твоего, Господи, и остаётся с нами, и позволяет нам предстать перед лицом Твоим.

  А всё, что было в нас не Твоего – всё это отдаляет нас от Тебя. И нам так страшно, Господи… Нам так страшно… ведь ещё немного, и мы не увидим Тебя… не увидим Тебя совсем… Ни-ког-да…

   Никогда… Тьма, и духота, Господи… и скрежет зубов…

   Как страшно, Господи! Как нам страшно!

   Вот, оказывается, что было важно для нас, пока мы жили! Вот, что было важно, Господи, а мы и не знали… Или – не хотели знать. Не хотели слушать голоса Твоего, звучавшего в наших сердцах… Не хотели слушать голоса своей совести, Господи…

  Прости нас… Пожалуйста, прости нас, грешных…

  Пожалуйста…

ГЛАВА 38

  «Ось и гарно, що не дойихала до Полтавы»

  «Вот и хорошо, что не доехала до Полтавы! А если бы это всё с Галей случилось на обратном пути? Я бы все волосы вырвала у себя на голове! А так – вместе с ними и помру. Тяжко помирать, а всё ж вместе с дочкой, да с зятем. И чего это я ругалась на него? Хороший мужик! Вот он как, на Галю и не надышится! А Галя беременная! Беременная, а матери, за целую неделю, так и не сказала! Эх, Галя,  Галя! Доченька моя!

  А я, дура старая, сама не догадалась! Конечно, боится Галя. Первый мальчик умер, сразу, после родов. Потом – выкидыш. Потом – ещё раз!

  Вот и молчала, не говорила даже мне! А сейчас? Вдруг снова – выкидыш? Не дай Бог! Не дай Бог!

   Как хорошо, что я не доехала до Полтавы! Хоть умру – а рядом с тобой, доченька… Сама себе не верю – ни хаты не жалко, ни того, что в хате. Только бы небо разок увидеть… Небо голубое… Да можно и помереть. Жди, Микола, скоро придём мы к тебе все. И я, и дочь твоя, и зять. И внук, Микола, и внук твой. Вот и дожили мы до внука, Микола. Вот, и дожили….Ох, горе, горе…»

  «Ох, лышенько, лышенько…»

   «Доченька моя! Доченька, милая моя! Прости, что не доехала до тебя! Прости меня! Одна только у меня надежда, что там, наверху – всё в порядке. И не атомная бомба там взорвалась, а, просто, рядовая авария в метро. Может, нас ещё спасут. Надежда ещё есть. Но если нас не спасут… знай, милая, что я любила тебя – больше всего на свете. И я до сих пор верю, что ты восстановишься, восстановишься полностью…

  Господи! Сохрани её, если ты забираешь меня к себе! Сохрани её, не дай ей остаться инвалидом, не дай ей сгинуть где-нибудь, в детдоме! Пусть её сестра моя заберёт. Я хоть без мужа, а она – и без мужа, и без детей. Что-то в нас не так было, Господи. Две сестры – и никак семью не могли создать. Ни она, ни я. Так и была у нас она, доченька моя, одна на двоих. Видно, пора мне уступить  место сестре.

  Господи! Прости меня, что я возносилась перед сестрой… ну, что у меня дочь есть, а у неё – и того нет…

  Прости… Я знаю, знаю… в чём вознесёшься над другим, то и потеряешь. Прости меня, Господи, прости…

  Доченька моя, доченька…»  

  «Вот так, вот и жизнь кончается… Конечно, лучше бы в бою. Может, лучше мне было там умереть, в Африке. Советником… Каким «советником»! Сколько там наших полегло, за неизвестно, какой, но прогрессивный режим. Как были они дикарями, так и остались дикарями. Вот – и весь режим. Прости, Господи.

  А, может, и правда, что режим наш… что наш, родной, коммунистический строй, был ошибкой? И то правда, что был он тоталитарным, что был он не Божеским, как сейчас говорят? И вся наша идеология, и вся наша жизнь, на этой идеологии построенная, была ошибкой? Это – мягко говоря!

   Вот, оказывается, как. Пришла пора помирать, а тут выясняется, что и верил ты – не тому, и жил ты – не так. И присягал… Присягу давал – Отечеству служить. Не я устанавливал, какой будет строй в Отечестве!

  А мог ли я в этом разобраться до того, как всё полетело к чёрту?

  Мог, наверно. Все чувствовали, что что-то не так. «Голос Америки» ловили. Но я занят был!  Как  я пил! Как я квасил, чёрт возьми! Не до разбирательств в общественном строе мне было, потому, что я пил. Пил, и материл этот строй! И на большее – не был я способен тогда!

  И все, кто были рядом со мной, так же пили, и так же материли жизнь, как и я.

  Нет, это не оправдание, что все. Каждый – отвечает за себя. Как это говорят… каждый – умирает в одиночку. В одиночку!

  Да… и что, мне теперь, перед смертью, делать? Куда мне кричать, кого мне просить? Бога? А как же партбилет? Я ведь не выбросил его, не сжёг его, как некоторые. И никто не заставил бы меня изменить присяге.

  И всё же… Господи! Вот я… Прости меня за то, что я мог бы не делать, а делал… И за то, что я делал, а мог бы не делать… Вот оно, сердце моё, пред тобой. Голое… Как голый в Африканской пустыне, стою перед тобой…

  Африка, трупы… пьянство смертное… вольняшки…  враньё, по жизни, враньё… подчинение сумасшедшим приказам… и подступающая старость, на должности сторожа.

  Прости меня, Господи… Прости…»

  «Ленка! Тебя, одну тебя я любил, всю жизнь! И всю жизнь я боялся признаться себе в этом! Всю жизнь я трусил, Ленка, и всю жизнь делал, как все, и врал, как все, и продавался, и покупался, как все.

  И я опять завидую, Ленка! Тут, на самом краешке, когда смерть маячит впереди… Я опять завидую, Ленка, и опять – ему, Юрке Горшкову!

  Потому что я – никогда бы не смог поступить так, как он. Я никогда бы не смог так – бросить всё, ради любви. Я даже не мог признаться себе, что всю жизнь любил тебя, и только тебя. Если бы не этот тоннель, я бы не признался в этом… даже себе.

  Ленка! Леночка…

  Всё, что было хорошего, и чистого, в моей жизни – это была ты, и только ты.

  Прости, Ленка.

  Прости, Господи, меня. Прости меня за мою жизнь, которая прошла без главного – без любви.

  Вот, говорят, что Бога надо любить. Как же я могу полюбить Бога, если я задавил в себе любовь к женщине… к той, единственной, которую я по-настоящему любил… Я задавил в себе любовь, Господи… Ленка, я задавил в себе любовь…

  Я люблю тебя, Ленка.

  А-а-а…

   Может, мне надо помочь Юрке? Хоть предложить ему, что ли. В первое время, пока осень, да зима, мог бы он у меня на даче пожить. Только пусть вымоется… сначала.

   А страшно… Страшно предлагать такое. Я бы раньше – никогда!

   Так то – раньше.

   Нет! Ленка, ради тебя. Ради памяти о тебе, Ленка.

   Я попробую. Помоги мне, Господи. Помоги мне… Ленка…»

  « Он уже шевелится. Я слышу, как он начал шевелиться. Сегодня, после того, как всё это произошло. Там сын у меня, я знаю, что там сын. Сергей Сергеевич, вот кто там…

   Господи! Спаси нас! Сына моего спаси, Господи! Нерождённого сына моего спаси…Ты уже троих мне не дал, Господи… оставь этого. Оставь мне этого, Господи…

   Не буду больше Серёгу пилить! Господи, не буду … Совсем я его запилила: то не так, это не так! Не буду больше, Господи! Всё так…

   Мужик он, мужик настоящий… люблю его. Неужели же у нас детей не будет? А, Господи?

   Неужели это из-за того, что он воевал? Убивал? Нет?

   Нет!

  Спаси нас, Господи! Спаси Серёгу, и меня… и мать… И всех…»

ГЛАВА 39

Не совсем лирическое отступление № 7

  В тишине слышны были странные, и страшноватые шорохи. Казалось, что глыбы земли, нависшие над ними, как бы балансировали на волоске.

  Там, в небесах, как будто бы принималось какое-то важное решение. Как будто что-то лежало на весах, и весы эти колебались, склоняясь то в одну, то в другую сторону.

  И от этих колебаний и происходили шорохи, и стоны земли. Земля, как будто, сама спрашивала у Бога:

  «Что мне делать с этими, которые зажаты тут, во мне? Что мне делать с ними, Бог мой, и Господин мой? Что мне с ними делать, Тварец мой? Я могу раздавить их одним движением моим! Одним вздохом моим я могу забрать их плоть, и смешать с собой. Я превращу их плоть в воду, и в глину, и в камень. Что, Господин мой, повелишь мне сделать с ними? Забираешь ли Ты их души, или нет?»

  Ответ Бога был не слышим, и не звучал, как человеческие слова. Как мягкое дуновение ветерка, Нечто, коснувшееся Земли, сдерживало её, и возвещало: «Погоди, погоди… Не торопись… Ведь не погубить их души Я хочу, а помиловать… Помиловать… Погоди, Земля…»

ГЛАВА 40

  «Простить им долги! Как же им можно простить Чечню? Как можно простить наших ребят, их жизни загубленные?

  Нет, тут что-то не так! Не так!

  Или так?

  И я должен простить? Кто бы мне растолковал всё это!

  Теперь – уже никто не растолкует.

  Галку жаль, как Галку жаль! И сына жаль… того, которому родиться не суждено. Вот оно как получается… И не с кем воевать, а приходится гибнуть.

  Не с кем? Как это - не с кем?

  Есть с кем! С самим собой. Это противник всегда рядом. Ни на секунду не покидает тебя, даже здесь, под землёй. Уже одна нога в могиле, а он – тут как тут!

  Сдавайся, гад!

  Ненависть во мне. Там во мне ненависть, где должна быть любовь. Я же помню, я же всё помню… Помню, когда убивали в бою, но и то помню, когда по-жестокости… и когда – просто так…

  Язык не поворачивается… есть убийства на мне… на моей душе…  есть… те, которые не в бою…

  А они – нас? А они нас – как?

  Нет, всё равно… есть убийства на мне. Господи! Я не могу их простить, потому, что я сам себе не прощаю, Господи… А-а-а… Есть убийства на мне… есть убийства на мне…

  Прости. Прости. Прости. А-а-а…»

  «Как мне плохо… как мне плохо… каждая кость болит… мышцы сводит… Реланиум с водкой – это хорошо. Но, как говаривал мой папаша: «Голову пивом не обманешь».

  Не обманешь. Хотя, конечно, так немного лучше. Мозги чуть-чуть затуманились. Спасибо, что эта тётка рядом сидит.

 Может, и правда, что это не реланиум с водкой, а молитва помогает? Ведь уже судороги должны были начаться! А так – я даже думать могу.

  Чудо, что ли?

   Скоро все загнёмся, а тут – чудо. И никто не видит, никто не знает. Может, и совсем с иглы слезть можно? Нет, это врядли.

  Короче… если вдруг… если вдруг спасёмся, пойду лечиться. Честное слово, пойду. Спрошу у  тётки, где этот центр…  Спрошу, и пойду лечиться!

  Страшно? Страшно!

  Пойду! Слышишь, Бог! Если мы выйдем отсюда, пойду лечиться! Слышишь меня? Ты, Бог…»  

  « Всё, я покоряюсь. Покоряюсь Божьей воле. Бог нас тут повенчал, в этом тоннеле. Что бы не случилось дальше, я останусь с ней. С моей Надеждой, с моей  Надюшей. Нет у меня больше сил… обманывать её.

   Алёне что скажу? А ничего. Побесится Алёна, да перестанет. Может, ей и беситься не придётся. Оплакивать меня будет, как безвременно погибшего.

  Но предать того, с кем вместе помираешь… Тут Василич прав. Нет, Надюша. Или я помираю – с тобой, или, если Бог даст – живу с тобой.

  Какая гора свалилась с моих плеч, Господи!

  А вдруг, и правда, беременная она? Боже мой! Мне уже скоро сорок, а ведь ни одна не решилась от меня родить!

  Надюша! Господи! Вытащи нас отсюда! Спаси нас, Господи! Спаси мою Надюшу… и ребёнка моего… такого позднего… такой подарок от Тебя, Господи…»

  «Сейчас, когда все встанут… потихоньку подойду, и положу мобильник на место.  Бог с ним! Как был я нищим зэком, так нищим зэком и останусь! И куда мне деваться – как не знал я, так и не знаю!

  Но этот чёртов мобильник – прямо карман прожёг, честное слово!

  Такого со мной не бывало ещё! Положу, положу на место! Можно ли у того… воровать, с кем вместе помираешь? А?

  Бог! Это ты, что ли?

  Может, так оно и лучше. Положить этот мобильник, да остаться здесь. Здесь, где все равны… перед смертью.  Да, остаться. Кислород не забирать у этих… у баб беременных.

  Пусть живут они, а не я. Может, проживут дольше… на час.

   Может, их спасут. Хотя…  

   А мне и светила бы вышка, если бы менты докопались до всего. Тогда, пять лет назад. Это точно, вышка бы была. Ограбление, и убийство, при отягчающих обстоятельствах.   В  составе банды. Нас же трое было. Трое было, но я… добил-то его – я…

   А мужик этот… сколько раз мне снился! Сколько раз я в холодном поту  просыпался!

   Убийство на нас  не смогли повесить.  Вася тогда сумел уйти, Костя сгорел на зоне.  А я отбыл свой пятерик, от звонка, до звонка. Теперь вот ехал к Васе, да не доехал.

  Может, оно и хорошо, что не доехал. Вася теперь крутой. Зачем я ему?

  Это я так… только себя уговариваю, что Вася мне поможет. Нет. Никто мне не поможет.

  Надо уже сказать себе правду, наконец.

  Себе-то – надо сказать… от себя-то – ничего не скроешь…

  Обрыдло мне всё. Никого я убивать больше не хочу. И прихлебателем быть не хочу, при чужой кормушке. И шестёркой быть – не хочу.

  На  зону я не хочу возвращаться. Не хочу на зону…

  А что… верёвка у меня есть. В кармане.

  Пора мне… не хочу больше. Вышка, так вышка.   Не буду я у них… кислород забирать. Хоть польза от меня будет. Не было пользы от жизни моей, так будет польза – от моей смерти.

  Подожди-ка… а если бы не бабы эти, беременные, ты бы как? Терпел бы?

  Терпел… терпел бы я, хотя и хреново мне… и жалко мне жизни своей… беспутной жизни своей…

  Как, Бог? Правильно?

  Правильно…

  Да, сын ещё. Сына – не увижу. Ну,  не очень-то он и расстроится, что папу зэка не увидит. У него уже другой папа… давно. Ладно, Вадик, ты прости меня. Беспутно я жил. Может, хоть от смерти моей – будет польза.

  А умирать… страшновато, конечно. Там же есть что-то, за гробом-то? Слышишь, Бог! Я правильно делаю? Или нет? Мне ведь давно уже – вышка. Приведу приговор в исполнение. И обжалования – не надо мне. И мораториев на смертную казнь – нету под землёй. Нету!

  Пусть бабы дышат… моим воздухом. Ты так и считай там, на своих небесах.

  Поесть бы только… Чего-нибудь, вкусного бы…

  Да! И  надо положить на место мобильник, а то…  не хочу  я – вором уходить».

 

ГЛАВА  41

  « Уеду в Баку! Если выйдем отсюда – заберу детей, заберу жену… и брата заберу, и уеду в Баку. Проживу и там!

  Нет, не потому, что я боюсь, и не потому, что я не хочу денег. Я не боюсь. И денег - хочу. Но вот сейчас я умру – и где будут эти деньги?

  Нет, не потому, что деньги мне не нужны. А просто потому, что я не захватчик, нет. И мне – не нужна чужая страна. Остальные – пусть, как хотят.

  Баку, мой Баку…

  Только бы остаться в живых…»

  « Не могу я больше целовать её. Как услышал, что она врёт, про беременность. Хоть бы легла на другую лавку, что ли!

  Ладно, потерплю пока. Что это там мужик этот говорил… про шашки? Глупость!

  А вообще… Я и не думал никогда об этом. В смысле – как я живу… зачем…

  Живу просто, как живу. Как все живут, так и я. Тусуюсь, с кем хочу.   Нет, иногда и с теми, с кем не хочу. Точно! С кем придётся, и как придётся. Это правда.

  Я не думаю. Я не думаю вообще.

  Неужели…

  Неужели я…

  «В Чапаева!» Точно! Даже не в простые шашки, а «в Чапаева»!

   А как же мне быть? Как думать? Как мне начать думать, а?

   Как мне думать? А-а-а…»

   « Вот он, страх Божий. Вот он, страх-то… Причаститься – не успела, на исповедь – не успела. Надо хоть так исповедоваться… Хоть про себя… Господи, прости меня, грешную. Я же словом, и делом, и ведением, и неведением… и зрением, и слухом, и осязанием… всем, всем перед Тобой грешна. Всем…

  А основной мой грех какой? Тщеславие. Конечно, тщеславие. Всё мне хочется лучше быть, чем я на самом деле. Всё жду уважения, да похвалы. Благодарности жду. Даже сына, собственного сына в неблагодарности упрекаю. И мужа упрекаю. Ещё в том упрекаю, что они в церковь не хотят ходить.

  Не хотят, Господи! И не только не хотят, но и слова мне сказать не дают, ни о чём церковном. А что мне делать? Как мне смотреть на собственного сына, и видеть, как он идёт к погибели? И курит, и ругается. Что ему не скажу – как горох о стену, Господи… И с девчонками крутит, как вот эти… те, что в вагоне…

  В вагоне… А, может быть, и не выйду я уже отсюда? Что же тогда будет с моим сыном, Господи? Или… или Ты мне показываешь, что всё будет по Твоей воле, сколько бы я ни билась? Хоть  головой о стену? Ты меня привёл в церковь, и их – тоже, приведёшь? И – без меня?

 Ты это хотел мне сказать, Господи?

   Вся  суета моя – от маловерия? Так? Не ругаться надо с ними, а Тебе молиться, перед Тобой смиряться, и Тебя просить…

  Господи! Помилуй меня! Не отдавай меня  духу сопротивления… чего достойна я, за грехи мои… Будь милостив ко мне, Господи! И к мужу моему, и к сыну моему… И к этому мальчику, Антону… Помилуй его, Господи, ибо не ведает он, что творит…

  Ко  всем нам, кто оказался здесь, в этом вагоне. Отпусти нас из-под земли, и дай нам время… на покаяние…

  Дай же нам понять, Господи, в чём она… В чём она, Святая Воля Твоя… »

ГЛАВА 42

   Прошло часа два. Может, чуть больше, а, может, и меньше. Заворочался Николай Васильевич. Встал, включил мобильник.

- Ты куда, Василич? – тихонько окликнул его Сергей.

- Да… пойду проверю, как там вода течёт… и вообще… Сейчас, бутылочку из-под сока захвачу.

- Ну, если вообще, тогда и я с тобой.

- Пошли.

  Один за другим, они выпрыгнули из вагона, стараясь не шуметь. Воздух – практически не пошевелился.

   Потом они прошли вдоль вагона, в дальний конец тоннеля. Фонарик освещал им путь, но еле-еле.

- Хреновые батарейки, - сказал Василич

- Угу.

  Сергей остановился, достал сигарету из пачки. Свет зажигалки, на мгновение, выхватил из тьмы его лицо.

  Они постояли немного. Сергей курил, а Василич просто стоял, облокотившись на вагон плечом.

- Что делать будем? – спросил Сергей.

- Да что тут поделаешь…

- Воздух…

- Да. Не курил бы ты…

- Один хрен!

- Не скажи. Это пока – один хрен. А когда задыхаться начнём…

- Слышь, Василич…  А, может, лучше… того, и всё?

- Что – «того»?

- А то, - и Сергей показал… по горлу ладонью.

- Ну да, - сказал Василич. – Если вырубить всех, то мы с тобой протянем – гораздо больше. А если ты вырубишь меня, или я тебя, то последний продержится ещё… чуть-чуть.

- Да нет, я так! Не для себя!  А  всех… чтоб не мучились, понимаешь? Ведь если начнём задыхаться… страх, что будет.

- Понимаю. Всё я, Серёга, понимаю. Ответ будет один: нет. Ни в каком разрезе. До конца будем терпеть. Но если кто будет сильно вопить… кто в истерику впадать будет… то разрешаю тебе дать им в челюсть, до лёгкого нокаута. Когда начнётся у них стадия возбуждения… ну, при кислородном голодании.

- И тебе тоже можно въехать, Василич?

- А то! Я же не знаю, как меня проберёт. И я тебе въеду, уж будь уверен.

- Василич!

- Да.

- А никому больше такая идея в голову не придёт? – и Сергей снова провёл пальцами по горлу.

- Кто знает? Не должна, вроде. А ты – посматривай.

- Угу. И ты. Короче, Василич, спим по очереди.

- Договорились. Гаси уже сигарету свою

- Пошли, теперь воду посмотрим. И воздух. Там, в одном месте, было что-то вроде сквознячка. Я там бросил карточку метровскую… что в кармане была.

  Они добрались до чашки с водой. Чашка была полна  больше, чем наполовину. Вода казалась довольно чистой, но набиралась по каплям. Воды примерно и набралось около полулитра, как раз, на маленькую бутылочку из-под сока.

  С трудом они перелили воду в узкое горлышко бутылки.

  Потом  они стали искать метровскую карточку, обозначавшую движение воздуха. Карточку они нашли, но движения воздуха - нет. Пламя зажигалки не поколебалось.

- Да… - протянул Василич. Он ещё сидел на корточках, зажигая пламя зажигалки, и вновь его гася.

  Сергей молчал.

  И вдруг Василич почувствовал… он почувствовал, как Сергей смотрит ему в спину. Василич почувствовал нож в своей спине! Он резко встал, обернулся, и столкнулся с Сергеем, глаза в глаза.

  Как не тускл был свет…

- Ты что, Василич? Ты что подумал?

- Я…

- Не надо, Василич… уж если мы с тобой не будем доверять друг другу… - Серёга ещё что-то лопотал, лопотал... Василич полностью выпрямился.

- Доверять… да, доверять – это хорошо, - хрипло сказал он

 - Ты подумал, что я…

- Я не думал. Это ты – думал. Думал? Честно, говори!

- Думал…

- Не думай, Серёга, не думай. Не бери ты грех на душу, Серёга. Я ведь прошёл не меньше твоего, Серёга. И стольких я друзей похоронил, и два раза был ранен… Я такие мысли затылком слышу, Серёга… Не думай, Серёга… не думай…

- Прости, Василич… Я и не хочу думать, а оно само. Всякое случалось со мной. На войне, понимаешь… Прости.

- Ну, да. Прощать-то за что? Не думай об этом! Всё, приказ тебе! Приказываю – не сметь думать!

- Есть! Разрешите исполнять?

- Можно бегом, - устало сказал Василич.- И ещё…

- Что?

- Ты пойми, Серёга… Я – не святой. Сам ношу такой же камень на душе. Дай Бог… сбросить…

- Как его сбросишь?

- Говорят, покаяться надо… перед Богом. И мне надо, и тебе… А иначе…

- Что? 

- Не знаю я, может ли что-нибудь ещё помочь. Пить – не помогает. И жить по злобе – тоже. Хуже становится… с каждым днём. Это – я тебе говорю. А теперь камень бери. Стучать будем.

- А толку-то, Василич?

- Ты стучи, стучи. А про толк мы потом с тобой поговорим.

  В это время дверь вагона распахнулась, и в тоннель начали прыгать мужчины.

- Что, тихий час окончен? – спросил Василич снизу.

- Да! – крикнул Павел. – Помогите Толика спустить. Я сверху, а вы снизу. Под руки его… под плечи…

  Пришлось держать Толика. Внизу оказались только Алик, и его брат, Саид. Да, ещё Антон спустился, пошатываясь. Но Антон – едва удерживал сам себя.  

 Серёга отодвинул Саида, и сказал, обращаясь в пространство:

- Давайте, что ли.

   Так они и держали Толика вместе – Алик и Серёга, пока Толик делал всё, что ему было надо. На Толике был надет памперс. Пришлось его вытаскивать, и выбрасывать.  Толик долго терпел, ему было стыдно…

- Давай, давай, - подбодрил его Серёга. – Чего уж там…

ГЛАВА 43

Не совсем лирическое отступление № 8

  Да, действительно. Чего уж там…

  Чего уж там, когда вот так, все рядом, все напросвет, и конец близок.

   И врать… Нет, конечно, можно ещё врать. И на самом смертном одре – можно ещё врать. Притворяться, на смертном одре… Б-р-р-р…

   Бедные мы, бедные мы люди…

   Разве написано на нас, кто есть кто?

   Разве известно окружающим, как мы поведём себя, когда надо выживать? Когда – можно, например, продлить свою жизнь, путём уничтожения чужой. Ни в чём, кстати, не виноватой.  

  Мы и сами не всегда знаем, как мы поведём себя, если нам, например, придётся поделиться последним куском хлеба, или последним глотком воздуха. Последним, последним!

   Господи! Прости нас! Ещё раз нас прости… может быть, это последний наш раз. Позволь нам – хотя бы уйти достойно. Без вранья,  без жестокости… и без страха.

 «Христианской  кончины, безболезненной, непостыдной, мирной…»

  Не получается, Господи. И этого – не получается у нас…

  А уж «доброго ответа на страшном судилище Христовом» - об этом и вспоминать-то страшно!

   И неведомо – когда уходить будем, и как. Ни дня, ни часа никто не знает. Только Бог.

 

  ГЛАВА 44

    Мужчины снова поднялись в вагон. Подняли Толика, усадили в кресло. Духота  нарастала.

    Василич прошёлся по вагону, посмотрел на женщину в берете, которая продолжала лежать на лавке, не меняя положения.

    Постоял, покачал головой. Потом присел на ту лавку, где сидела Наталья Сергеевна, рядом с наркоманом Антоном.

  Наталья Сергеевна немного подвинулась.

- Садитесь поудобнее, - сказала она.

- Да ладно… Всё молитесь?

- Можно на «ты», - ответила Наталья Сергеевна. – Молюсь, да.

- И давно?

- Что – «давно»?

- Верующая – давно?

- Лет десять.

- А в партии была? Состояла?

- Нет.

- Почему?

- Если я скажу, что была идейной противницей,  вы всё равно не поверите!

- Не поверю. Но можно – на «ты».

- Ну, раз на «ты»… не вступила, и всё. Я – простая учительница, на «верха» – не лезла.

- А я – состоял. Партбилет ещё дома лежит, в ящике.

- Все мы… оттуда родом…

- Как же вы… как же ты можешь Богу молиться, если ты – оттуда родом? Не предательство ли это? Не предательство ли это - того, чем мы жили?

- Это было бы предательством, если бы я по-прежнему думала так, как тогда. Или – если бы я притворялась верующей из-за какой-то выгоды. Мы с тобой что строили?

- Как что? Коммунизм.

- Вот-вот. Бесклассовое общество. Великая утопия двадцатого века. За семьдесят лет образовались новые классы, и снова люди стали не равны. Так, или не так?

- Так.

- Не могут люди быть равными на земле. Устроены мы так... что не равны. Надо согласиться с этим.

   Наталья Сергеевна вздохнула, и вдруг спросила:

- А когда мы все можем быть равны, Василич? Здесь, на Земле – когда мы можем быть равны? Догадайся… с трёх раз.

- Я тебе… я  с одного раза тебе скажу. Когда мы все стоим в шеренгу, а на нас наведён автомат. Так? 

- Вроде того.

- А что, та власть, что сейчас… она лучше, что ли? Воровство, грабёж. Наркота и бандиты. И олигархи.

- А человек не меняется давно уже. Со времени падения Адама и Евы. Так, или иначе – нет на Земле такого места, где нет греха. Грех – он в нас, внутри. Не коммунизм строить, не олигархов отстреливать, а душу спасать… А это – труднее всего. Она же своя, душа-то… родненькая…

- А как же ты сейчас живёшь, Сергеевна? Сказала бы ты мне, как на духу.

- Вот-вот, как на духу…  Вот представь себе, Василич… представь, что строишь ты себе дом. Уже половину стен возвёл, и вдруг видишь, что дом-то твой – кривой весь. На бок заваливается. Не то, что детям и внукам – самому не пожить в нём. А если достроить стены кривые, то, извини меня, крыша набок съедет. Ну, и что ты будешь делать?

- Ломать. Строить заново.

-  Вот-вот, этим я и занимаюсь. Ломаю, и строю…. свой дом. Заново. И тебе советую.

- А куда же я раньше смотрел, когда строил кривой дом? Почему я его так строил – криво? Я что, совсем тупой? Или слепой?

-  Не думаю, что тупой. Но слепые мы были, это точно. Почти все мы жили так. На кривое – говорили, что оно ровное.

- А не поздно ли? На старости лет… стены разбирать? Силёнки-то уже не те!

- Не те, это точно. Но – не поздно. Пока мы живы – не поздно. И даже перед самой смертью – не поздно сказать: «Прости, Господи! Я всю жизнь ошибался. Я строил – кривой дом, Господи!».

- М-да!

- Конечно, трудно это признать. Тоже, сила нужна, чтобы признать, что ошибался. Покаяться.

- Покаяться…

  Николай Васильевич откинулся на сидение. Слова давались ему нелегко.

- Да… кривой дом мы построили… кривее некуда. И дети… убегают наши дети… из кривого дома… - сказал он, чуть-чуть погодя.

- Или начинают строить новый дом. Свой дом, только кривой на другую сторону. Вот он, лежит… - Наталья Сергеевна показала на Антона. - Что он строит?

- Жаль их… пропадают.

- Вот я и молюсь, за них. И ты молись. Ты же сильный… человек…

- Раньше думал, что сильный. Пить бросил, курить бросил. А теперь не знаю – сильный, или нет. Это тебе – даже не бросить курить. Это – вся жизнь! Всю жизнь изменить…

- Да. Всю жизнь... только так. А иначе – предательство. Вот тогда и будет – предательство.

  Они снова немного помолчали, и Николай Василич спросил:

- За Антона молишься, Сергеевна?

- Да.

- А за меня – можешь?

- Да.

- Помолись за меня. За грешного Николая, раба Божьего.

- Хорошо.

- Ладно, пойду я. Спасибо тебе.

- За что же спасибо?

- Просто так, Сергеевна. Просто так.

  Николай Василич тяжело поднялся с лавки, и пошёл на своё командирское место, рядом со сложенными продуктами.

  В тоннель стали спускаться женщины. Жизнь продолжалась.

ГЛАВА  45

- Слышь, Василич! – подошёл к лавке с продуктами Саша, когда женщины спустились в тоннель.

- Слышь, Василич… Воздуха-то  нет? Не нашли сквозняка? Точно?

- Нет, Саня. Нет, не нашли.

- И что?

- Сам догадайся.

- Сколько нам времени осталось?

- Не знаю. Думаю, часов десять. Может, и больше. А, может, и меньше.

  Саша помолчал. Молчали и остальные мужчины. Разговор  слышали все.

- Да! Не густо нам осталось, - сказал Дмитрий Ильич, после небольшой паузы. – Понёс же меня чёрт в это метро!

- Не только тебя, - хмуро ответил адвокату Сергей.

- Хватит вам! От горьких сожалений нарушается пищеварение, – вставил доктор.

- Вот и я об этом, – Саня потёр свой тощий живот под ложечкой. - Слышь, Василич! Мужики! Я чего… язва у меня. Болит живот, аж кишки сводит. Дайте мне поесть… Дай мне курицу, Василич! Половину курицы… дай мне. И этот, как его… бутерброд, с икрой. Пять лет я такого не ел, Василич… Я бы не просил, но так больно… живот болит, хоть на стену лезь!

- Ещё один беременный, - сказал Дмитрий Ильич.

- Да ладно, мужики! Давайте дадим, пусть есть. Если нам не будет хватать кислорода, то нам будет не до еды.

- Прекрасный аргумент! – не унимался Дмитрий Ильич.

- Что есть, то есть. Не обессудь, куманёк.

- Ладно, пусть ест, - как бы разрешил Павел. – Я – не против.

- Кто против?

  Никто не откликнулся.

- Ешь, Саня. – Василич протянул Сане половину тёщиной курицы, завёрнутую в фольгу, и два бутерброда, завёрнутые в целофан.

- Я туда… на лавку пойду…

   Саня растворился во тьме.

  Уже вернулись наверх женщины, а он всё ел. Ел медленно, со вкусом пережёвывая каждый кусочек…  Когда курица была доедена, он приступил к йогурту, так же медленно смакуя их…

  Потом он посидел немного, с закрытыми глазами.

  «Надо бы «Отче наш» прочесть», - подумал он.

   Он ещё немного посидел, и усмехнулся про себя: «Ну, я даю! Молитву собираюсь читать! Кому бы сказать… не поверил бы никто…»

   И он начал вспоминать «Отче наш». Вспоминал  долго, по словечку… Так и рассказал себе всю молитву, как вспомнил. Своими словами.

   В голове его носились обрывки мыслей: «Вышка… вышка… кислород для беременных баб… жаль… жаль… жизни моей жаль… вышка… мама…  Вадик… жаль… кислород…и остави нам долги наши… жаль…»

- Слышь, Василич! –  Саша поднялся со своей лавки и подошёл к Николаю Васильевичу. – Того… спасибо, за курицу. Что-то мне живот прихватило… Пойду я, сяду… Пусть никто не выходит, ладно! Да, и спички… Дай мне спички, или нет, лучше зажигалку.

- Иди, коли приспичило. Зажигалка – вот. Много не жги, чтоб кислород не тратить. В сторонку там  садись.

- Ну, это…

- Чего не идёшь-то? Бумаги нет туалетной? Вот, салфетку бери.

- Я… того… Простите, мужики, если что не так… если кого обидел.

- Да иди уже, иди! – фыркнул Макс. – А то не добежишь.

- Ну, ладно.

  Саша отодвинул половинку двери, и спрыгнул во тьму.

   Он неловко перекрестился, отошёл в сторонку, и начал, в свете зажигалки, делать петлю, а потом привязывать верёвку к какой-то трубе, торчащей из стены на подходящем уровне 

ГЛАВА 46

  Прошло около получаса, когда Серёга, прокричав пару раз во тьму тоннеля, и не услышав ответа, решил спрыгнуть вниз, и посмотреть, куда же запропастился Саша.

   Он взял с собой фонарик, светивший на последнем издыхании. Он почти сразу увидел висящего, и понял всё.

  Хотя – чего тут было не понять. Серёга вернулся к дверям вагона, и позвал Василича,  Павла и доктора. Алика он не звал, Дмитрия Ильича тоже.  Эти  двое спрыгнули в тоннель сами.

- О-хо-хо! – воскликнул Василич.

- Зачем он это сделал? –  Дмитрий Ильич охватил голову руками.

- Возможно, он не так уж и неправ, - вздохнул Павел.

  Доктор промолчал, и покачал головой.

- Давайте снимем его, и положим на землю.

- То-то он всё спрашивал, про кислород…

- А есть он зачем просил?

- Спроси у него сам! Осторожно!

   Мужчины сняли с трубы тело Саши. Оно оказалось хрупким, и лёгким. Тело положили в углу, а лицо, и грудь прикрыли пиджаком.

- Посмотрите там, есть ли у него документы какие-нибудь!

- Сейчас… вот.

- Что это?

- Справка об освобождении.

- Понятно, - сказал Серёга.

- Что тебе понятно?

- Да то понятно, где он служил. И кому.

- По крайней мере…

- Что? Договаривай!

- А то, что все подумали. Мы теперь будем дышать его кислородом. Он продлил наше время. И мы можем подумать о том…   .

  Но Василич перебил Павла:

- А вот этого – не надо! По крайней мере, пока – этого не надо. Ни тебе, ради Надюши твоей, ни тебе, Серёга, ради Галины. Не надо.

- Ради младшего брата, - сказал Алик.

- Не надо, ребята! И ради брата – тоже не надо. Пока – не надо. Всё, выходим в тоннель по двое. Или – по трое. От греха подальше. Ну, А тебе, Саня, - и Василич посмотрел в сторону лежащего, - не знаю я, почему ты так решил… но всё-таки… спасибо тебе. Лежи пока... с миром. Может, и мы скоро… рядом с тобой ляжем. Как это там говорят: «Царство тебе небесное». Да.

- Женщинам… будем говорить?

- Придётся.

- Скажи ты, Василич. Скажи вслух.

- Ладно

- Что там?   - спросила Наталья Сергеевна, когда мужчины начали подниматься из тоннеля.

- Сейчас.

   Василич тяжело опустился на лавку.

- Сейчас, батарейки в фонарике поменяю. И как это я две упаковки взял! Хоть и паршивые батарейки, а как нас выручили!

- Что там, Николай Васильевич? – спросила Лида. – Почему вы все молчите?

- Сейчас… Так, милые мои… стало нас меньше, на одного человека.

- Как?

- Да так. Повесился Саня. Покончил с собой.

- Ох, Господи! Почему? Как?

- Не вопите. Не вернёшь… Положили мы его. Вот, в той стороне.

   Все, кто был в вагоне, выглядывали во тьму, из окон, и приоткрытых дверей, стараясь разглядеть лежащее  на земле тело.

- Да не высовывались бы вы… так сильно. Вот, вот… посвечу сейчас.

- Как же так, Господи!

- Бедняга…

- Лежит там один…

- Вот так и лежит… Помолиться бы за него надо. Помолись, Сергеевна.    

- Самоубийца же! Смертный грех! Как он мог?

- Смертный… как сказать, Сергеевна, как сказать… Он про воздух спрашивал. А, может, он ради нас?

- Что-то не верится, что ради нас, - сказала Лида.

- По себе не суди!

- Да я не сужу. Просто понять хочется, что человека толкнуло… на такое. Мы же все тут сидим… под землёй… а всё равно – надеемся ещё…

- Да просто человек решил не мучиться, и не ждать конца, как мы все, - пожал плечами Макс. – И не стоит ему приписывать никаких благородных… этих… побуждений!

- А ты знаешь?

- Я догадываюсь! Пока мы не начали убивать друг друга, он решил – сам уйти! И молодец!

- Это кто там решил убивать друг друга? – спросил Сергей.

- Я посмотрю на тебя, когда ты задыхаться начнёшь!

- Да ты… - Сергей поднялся, и схватил Макса за грудки.

- Тихо, тихо! Серёга, прекрати сейчас же! Я хотел сказать… - Василич подождал, пока восстановится тишина, и продолжил: - Я хотел сказать, чтобы вы перестали ругаться. Потому, что при резких движениях – расходуется больше кислорода.

- Это точно, - подтвердил доктор.

- Во-вторых, я хотел сказать, чтобы никто не вздумал… пока… умирать. Ни мужчины – за своих женщин, ни женщины – за своих мужчин. Подождите… мы же не задыхаемся ещё. Просто – душно. Потерпите. Терпите, ребята, до последнего… А Саня… Бог ему судья, а не мы. И зачем, и почему он это сделал – теперь уже нам не узнать. охаивать  его не стоит, Макс… не стоит… Может так случиться, что и ради нас… он… того…

- Да я ничего. Я просто так, для примера.

- И для примера – тоже не надо.

- Я помолюсь за него, - сказала Наталья Сергеевна.

- Помолись. Я бы тоже помолился, да не умею.

- А тут разве умение нужно? Вера нужна.

- Вот-вот. А насчёт того, что мы начнём убивать друг друга… Я думаю… останемся людьми… не будем мы друг друга убивать. А?

  Яркий луч фонарика, заправленного новыми батарейками, скользнул по лицам.   Тут  раздался кашель, и сиплый голос бомжа:

- Меня можно… меня можно убить… Я всё равно никому не нужен… Белый свет поганю…

- Да молчи уж! – как ни странно, слова бомжа вызвали смех.

   Все  смеялись. Смеялись, смеялись…

   Но душно было. Душно…   

ГЛАВА 47

  Все перестали смеяться, и только Света продолжала заходиться в неестественном, режущем ухо, хохоте.

- А-ха-ха-ха, а-ха-ха-ха, - заходилась Светка, сползая с лавки.

 И вот она уже покатилась по полу вагона, крича, хохоча, всхлипывая, стуча ногами, и руками.

- Светка! Света! – Макс пытался остановить её, но у него ничего не получалось.

  Светка дёргалась так, что это уже начало напоминать судорожный припадок.   К ней бросилась Лида, а доктор, и потом и Наталья Сергеевна.

  Вчетвером им удалось как-то удержать Светку. Доктор фиксировал её голову. Светка побилась ещё немного, и затихла.

- Тяжёлый случай. Что это с ней? – спросил Павел.

- Припадок.

- Да я и сам вижу, что припадок.

- Так зачем же спрашивать? –  доктор потихоньку отпуская Светкину голову.

   Голова откинулась на пол вагона.

- Света! Света! Ты  меня слышишь?

  Доктор легонько постучал ладонями по Светкиным щекам.

- Света! Света!

- У-у-у…

- Поднимайся с пола, Света. Ты валяешься на полу, Света! -  доктор и Макс помогли Светке подняться, и усадили ее на лавку.

- Воды бы ей, - попросил доктор.

- Понятно, -  Василич потянулся к двухлитровой бутылке. – А где вода? Где вода? Тут же ещё с пол-литра оставалось?

  Василич поднял бутылку. Вода плескалась на донышке. Василич вылил в кружку оставшуюся воду, и протянул кружку доктору.

- Бери, - протянул  он воду Светке.

  Светка начала пить, стуча зубами о край кружки.

 – Кто воду выпил? –  мрачно спросил Василич. – Говорите. Воды не вернуть, конечно. Но противно. Лучше  бы тому признаться, кто это сделал. Всё равно – вычислим.

- Какая же это сука осмелилась? Когда? – Сергей давно уже сжал кулаки.

   И никак не мог их разжать.  

  Сергей был на взводе.  Разговоры  об убийствах и самоубийствах всегда заводили его, а в данных, конкретных обстоятельствах – тем более. Сергей готов разорвать любого… хоть бы за что-нибудь.

- Когда мы выходили, надо думать, - предположил Дмитрий Ильич.

- Кто-то из женщин.

- Или…

- Или Толик. Он не выходил с нами, в первый раз.

- Ты, сука? – Сергей близко придвинулся к Толику, и навис над ним - Ты?

- Почему – я? Почему - я? Это не я! – Толик инстинктивно прикрыл голову руками.

- А это не ты врал, что воевал?

- А ты что, сам никогда не врал?

- Да надо же понимать, о чём врёшь! Да я тебя…

- Прекратите! – остановил их Василич. – Это ты воду выпил? Ты, Толя?

- Нет, - Толя уже  хлюпал носом, - нет, не я… не я…

- А я так думаю, что это он, сволочь. Больше некому! Ух, так руки и чешутся… начистить твою морду плаксивую.

   Сергей снова навис над жалким, вжавшимся в своё кресло Толиком.

- Не надо, Серёга, - остановил его Макс. – Не надо Толика бить. Я знаю, кто воду выпил. Только что... Светка выпила, а я - её прикрывал. Когда все высунулись… на Саню смотреть. А мы тут сидели в темноте.

- Да как ты мог?

- Я не знал, что она задумала. Она меня притащила к этой лавке. Постой, говорит, пока я одно дело сделаю. Я потом только понял, что это… за дело.

- И морду не набьёшь! – Сергей отодвинулся от Толика. – А тебе бы – я всё равно бы врезал, так и знай!

- Тебе бы - только морды бить!

- А этой – не давать больше ничего! –  решительно заявил Дмитрий Ильич. – Кажется, у нас ещё есть литр сока.

- Да, персикового, - подтвердила Лида. – Это я, дочери везла.

- Правильно! Не давать ей, - подержал Дмитрия Ильича Сергей.

- Побойтесь Бога, - заступилась за Светку Наталья Сергеевна, - она слабенькая девочка, вы  же видите. И, к тому же, она беременная. Что уж нам делить его, этот глоток…

- Не беременная она, - еле слышно сказал Макс.

- Что?

- Что слышали!

- Ой, лышенько, лышенько! – заголосила вдруг молчащая до этого тёща.

- Лышенько, мамо, -  Галя обняла мать.

  Плакали они, обе плакали.

- Я тоже, - тихо сказала Надя. – Я тоже… не знаю ещё, беременна я, или нет. Мне только кажется…

- Когда кажется – крестятся, - оборвал Надю Сергей.

- А я и крещусь, - так же тихо ответила ему Надя. – Только и делаю, что крещусь. Про себя.

ГЛАВА 48

- Воды нет, -  Антон впервые обратился ко всем, - воды нет, а водка… есть ещё водка? И таблетки? Дайте мне, если есть… а то меня снова… кумарить начинает…

- Есть, - доктор достал две оставшиеся таблетки.

- Есть, - Василич полез доставать водку. - Сейчас…

   Василич налил в чашечку оставшуюся водку. Получилось – почти до краёв.

- Водки бы, - вдруг прохрипел бомж из своего угла, - мне бы водки, елки-палки! Водки!

   Бомж  начал быстро придвигаться к лавке с продуктами, движимый своим, трудно сдерживаемым, желанием.

- Водки! – хрипел он.

- Интересно будет посмотреть, как они будут делить водку, - сказал Дмитрий Ильич. Но сказал он это, на удивление спокойно, без злобы, и без сарказма.

 Никто ему не ответил.

- Я бы тоже сейчас не отказался от ста грамм, - грустно констатировал Сергей.

- Ладно, давайте… пополам.

  Эти слова принадлежали Антону. На них – тоже никто не ответил, только Наталья Сергеевна перекрестилась.

  Антон запил таблетки одним глотком, потом посмотрел в чашку, сделал второй глоток, и отдал чашку Наталье Сергеевне, а та передала её бомжу  

  Бывший Юра Горшков принял чашку, как величайшую драгоценность.

- Ну, чтоб не последнюю! – громко произнёс Макс.

  Рука у бывшего Юры Горшкова дрогнула, чашка покачнулась, и, поколебавшись немного, упала на пол, роняя по пути драгоценную влагу.

- Ах ты, …, - вырвалось у бомжа матерное слово, и он наклонился над упавшей чашкой.

  Однако, поздно.

  Бывший Юра Горшков стоял на коленях, перед лужей разлитой водки, и уже готов был слизать остатки с грязного пола.

  Запах водки распространился в душной атмосфере вагона. Бомж лопотал что-то. То ли матерился, то ли плакал.  Но всё-таки он поднялся с колен, тяжело опираясь о край лавки.

- Не даёт тебе Бог нажраться, перед смертью-то, - усмехнулся Павел.

- Не только нажраться не даёт, но и опохмелиться, - посочувствовал бомжу и Серёга.

- Терпи, брат, - сказал Василич. – Все терпим, и ты терпи. – Видно, ты уже норму свою принял… как и я, между прочим. Так не лучше ли самому отказаться… а не ждать, пока чашка из рук выпадет.

- Ах ты, елки, - членораздельно произнёс бомж. – Пристрелил бы меня… кто-нибудь…

- Кому охота руки марать! –  сказал Макс.

- Молчи, зёлёный, - обрубил его Василич. – Тебе слова не давали.

- А что?

- Да мал ещё. Мало мятый, мало клятый.

- Поверхностно судите, молодой человек, ввиду своих юных лет, - неожиданно перевёл с русского, на русский, Дмитрий Ильич.

   Всё, что касалось бывшего одноклассника, больно касалось и его. Царапало душу по-живому, можно сказать.

- Давайте сока выпьем. По глоточку, - попросила Лида.

- Давайте. За упокой души… как там говорится?

- Новопреставленного, - подсказала Наталья Сергеевна.

- Да. За упокой души новопреставленного раба Божьего Александра. Пусть ему земля… пусть ему этот тоннель будет пухом. Давайте.

  И Василич стал наливать сок по трети кружки, и передавать всем, по очереди.

- Царство ему Небесное, - сказала Наталья Сергеевна, медленно глотая сок. – Да будет Господь милостив к нему, и простит ему все прегрешения его, вольные, и невольные.

  Питья у них больше не было. После сока – всегда хочется пить.

   Каждый  понял это, едва освободился от сока литровый пакет. Оставалась лишь полулитровая бутылка того, что накапало из стены тоннеля.

- Сколько мы здесь?

- Восемь часов. Почти – восемь часов.

- И не ищут нас!

- Может, искать некому.

- У нас ещё телефоны есть? Которые работают?

- Есть!

- Позвоним давайте!

- Да что звонить!

- Позвони! 

- Ладно. «Аппарат абонента выключен, или находится вне зоны действия сети. Просьба перезвонить позднее». Позднее просят перезвонить.

- Ничего не поделаешь. Придётся… позднее…

- Если Бог его даст, это «позднее». Совсем уже душно…

- Молчи.

- Молчу.

- Гаси свет, Василич, - сказал Павел. – Посидим немного в тишине. Никто не возражает?

ГЛАВА 49

Не совсем лирическое отступление № 9

  Вот уже нет водки. Нет  воды, и заканчивается воздух. Зачем же так, Господи? Зачем же так медленно, так мучительно, с таким страхом, и с такой нависающей безнадёжностью?

  Медленно уходит всё то, чем мы жили,  к чему привыкли. Самое необходимое уходит, уплывает, растворяется.

  Мы уравнялись положением, мы уравнялись состоянием. Мы уравнялись потребностями и сроками. И сейчас нам предстоит принять предсмертную муку. Предсмертную пытку жаждой, и отсутствием воздуха.

  Всё ли мы выжали из себя, что могли? Всё ли пересмотрели и переосмыслили в своей жизни, чтобы приступить к последней трапезе? Приступить к ней с чистыми руками, и с чистым сердцем?

  Или мы всё ещё сопротивляемся, и всё ещё пытаемся доказать что-то себе, и окружающим?

  Да нет, пожалуй, нам уже нечего доказывать окружающим. У нас остался один, один единственный и вечный собеседник. Совесть…

  Ну, как? Как ты себя чувствуешь, совесть? Молчишь? А?

  Нет, не молчишь! Не стоит себя обманывать!

  Я слышу, слышу!

  Я слышу тебя всю жизнь, и я слышу тебя сейчас! Просто я всегда думал, что у меня масса времени… и я успею, я всегда успею послушать тебя, поговорить с тобой, и сделать всё так, как ты подсказываешь.

  Вдруг  я вижу, что времени нет…

   Я  не знаю, что мне делать с тобой, совесть…

  Прости меня… Прости меня…

ГЛАВА 50

    В вагоне и душно, и жарко. Все уже давно сняли пиджаки, свитера  и другую верхнюю одежду. Люди то замолкали, впадая в полусон, то тихонько переговаривались друг с другом.

  Уткнувшись носом в спинку лавки, и свернувшись калачиком, лежала Светка. Макс, вообще, перешёл на другую лавку.

  Спала Галя, положив голову на колени Сергея.

  Спал Антон, рядом со своим неусыпным стражем. Губы Натальи Сергеевны то шевелились, то успокаивались, но она не спала. И если прислушаться, то можно было бы услышать, как она читала шёпотом малопонятные слова: «Живый в помощи Вышняго, в крове Царя Небесного водвориться…»

  Не спали Павел и Надежда. Так и сидели рядом, рука в руке.

  Тихо переговаривались, на своём языке, братья азербайджанцы.

  Дмитрий Ильич сидел с закрытыми глазами. Так же сидел и Юрий Горшков. Бывшие одноклассники, вероятно, думали об одном и том же. А, может быть, и нет.

  Василич – тоже не спал. Всё, что он надумал, за этот короткий промежуток тишины, требовалось осуществить. Скоро осуществить.

   Именно поэтому Василичу надо было, как киноплёнку, прокрутить назад свою многоступенчатую жизнь. Он честно пытался это сделать, но всё время тормозил на Африке. Может, потому, что в вагоне было жарко. А, может, и потому, что с Африкой  связывало его много такого, о чём он хотел бы забыть. Но именно это, снова и снова, всплывало в его воспалённой памяти.

   По его лбу, и по спине, тёк горячий пот.

   Василич старался отмахнуться от воспоминаний. Он, даже физически, пару раз махнул рукой, как будто пытался стряхнуть наваждение. Но оно всё не уходило,  и не уходило.

  Тогда Василич погрузился в свои невесёлые воспоминания. Нет, не мог он молиться, и просить прощения у Бога. Словами – не мог. Но сердце его рвалось, сознавая невозвратность совершённого, и единственную возможность – хоть как-то смягчить сердечную боль.

  «Прости, Господи…», - с трудом родились, наконец, слова в истрёпанном сердце Василича. «Прости, Господи… Я ничего уже не в силах изменить, Господи…»

   Плакала Лида. Тихонько так, никому не слышно.

   Плакал Толик, всхлипывая по-детски.

   Плакала тёща, периодически шмыгая носом.

   Так прошёл ещё час, а, может, и чуть больше. Дышать становилось всё труднее. Ощутимо труднее.

   Первым встал Василич, зажёг свет телефона, и засобирался вниз.

- Подожди, Василич!

- Вместе пойдём, - начали подниматься мужчины, как будто ждали команды. Не проснулся только Антон.

- И меня, пожалуйста, - попросил Толик.

  Мужчины спрыгнули в узкое пространство тоннеля. Один, за другим. Толика снова приняли Сергей с Аликом, как самые сильные.

- Саня-то наш… лежит всё…

- Да. Знал бы, как выйти, так, может быть, и ушёл бы, - невесело пошутил Макс. 

- Пойду, посмотрю, что там, в чашке.

  Василич прошёл в дальний угол тоннеля, и вынес воду. В чашке набралось – на треть.

- Мало! – Дмитрий Ильич сокрушённо покачал головой.

- Как уж есть. Стучать будем?

- Давайте я! – сказал Макс. – Я, вообще, счастливый. На экзаменах мне всегда везёт. А один раз я в лотерею выиграл. Вот мы тогда накирялись! Всей группой!

- Ишь ты! «накирялись» они! – грустно сказал Павел.

- Это, как будто… так давно было… - Макс с размаху вьехал камнем по обломку бетона. – Как будто - в другой жизни.

-  Во-вот! Был бы счастливый, не сидел бы здесь, -  усмехнулся Дмитрий Ильич.

- Эх, дядя! – только и смог ответить Макс, ударяя камнем о камень.

   Звук ударов был глуховат.

- Стучи, Макс, стучи! Может, и вправду ты счастливый, - словно бы благословил парня Василич.

   Макс постучал немного, запыхался, и бросил камень.

- Да, брат, счастье у нас какое-то одинаковое, - вздохнул Сергей. – Стучим, стучим… Пошли, что ли…

   Мужчины  поднялись наверх. После них в тоннель снова спустились женщины.

- Вот кто счастливый у нас! – сказала Лида, подходя к дверям, и спускаясь вниз.

- И тут про счастье! – усмехнулся Сергей. – А тут кто счастливый?

- А вот эта попутчица наша. Та, что сознание потеряла, и никак в себя не придёт.

- Да уж! Счастье! –  покачал головой Василич. -  Ты посмотрел бы её ещё разок, доктор.

- Да я смотрю. Она – без перемен.

- А чего это она так?

- Не знаю. Не исключено, что у неё ушиб мозга. Может быть, кровоизлияние.

- Ну да. А, может быть, и просто счастье. Умрёт, и не заметит – сказал Дмитрий Ильич.

- Нет, я бы так не согласился, - возразил Василич. – Лучше всё видеть  и всё знать, что с тобой происходит. Смотреть в лицо, так сказать.

- Вы хотите сказать, что в лицо смерти? – уточнил Дмитрий Ильич.

- Да. А вы?

- А я? Я никогда не думал об этом…

- Он думал, что будет жить вечно, - поддел адвоката Макс.

- Вроде того, - беззлобно ответит Дмитрий Ильич, - вроде того, молодой человек. А вы? Разве вы думали иначе?

   Потом адвокат повернулся к Василичу, и сказал, уже обращаясь к нему:

- Вы знаете… как это ни странно, но я тоже… вот сейчас я думаю о том, что я тоже… предпочёл бы всё видеть… предпочёл бы в лицо, так сказать… как это ни больно, и как это ни обидно…  

- Я бы тоже, - согласился и Павел. – Но страшно об этом думать.

- Тут уже ни думать надо, а делать, - сказал Сергей. – Дышать-то нечем.

- А я  – лучше бы не видел ничего, и не знал, - всхлипнул Толик. – Как представлю, что задыхаться буду…

- Я бы…

  Но Максу не дал договорить бомж. Так никто и не узнал, что бы предпочёл Макс 

ГЛАВА 51

- Мужики, - сипло сказал бомж, - я готов. Только… я сам не смогу. Кто-нибудь меня… того.

- Подожди, - остановил его Павел, - женщины поднимаются.

  Женщины  поднялись в вагон, и расселись по местам, тяжело дыша. В вагоне было жарко. Духота подступала к самому горлу. Люди начинали дышать как рыбы, вытащенные на поверхность, стараясь ухватить воздух открытым и ртами.

   Василич начал говорить первым:

- Я хотел сказать… что воздуха мало у нас.

- Это все чувствуют.

- Да… я хотел сказать, что я хорошо пожил… видел многое… сын у меня взрослый, внучка есть…

- Ты что, Василич?

- То самое. Я первый.

- Нет, я первый, - прохрипел бомж.

- Ни, я перша, - сказала тёща.

- Мамо!

- Так, Галю. Хай дытына наша дыше. Так.  Я перша. Тильки мэни треба, щоб хтось…

- Я о том и говорю.  Нас трое. Нож есть. Я военный. Себя – последнего.

- Нет, Василич! Кто же старшим будет?

- Старшим будет тот, кто пойдёт в следующей тройке, и сможет сделать, как я. Я думаю, это будет он.

  Василич показал на Алика.

- Однако, колхоз – дело добровольное, -  Василич повернулся к Алику. – Ты можешь отказаться.

- Почему – он? – не согласился Сергей. – Почему – именно он, а не я?

- Не стоит обсуждать приказы, господин сержант, - вздохнул Дмитрий Ильич.

- Я готов, - произнёс Алик

  Саид дёрнул Алика за руку, и что-то горячо заговорил на своём языке. Но Алик мягко ответил ему, и повторил:

- Я готов. Ты позаботишься, если останэшься жив.

- Сами решите, кто пойдет, и когда. Нож возьмёте у меня. Внизу.

- Подождите, подождите! – остановила Василича Наталья Сергеевна. – Что это вы? Вы хотите… Мало того, что самоубийство – смертный грех, вы ещё хотите и убийство… И убийство хотите совершить? Нет! Надо терпеть, надо терпеть до последнего! Бог даст, мы все отсюда выйдем! Вместе мы сюда попали, вместе и надо терпеть!

- Так-то оно так… - Василич говорил медленно и тихо, но каждое его слово было отчётливо слышно. – Так-то оно так… я же говорю – колхоз… только те, кто хочет… Вместе мы сюда попали, да все мы разные все… я-то – не беременный. Я – военный.

- Типа – на амбразуру, - вставил Макс.

- Да… типа того…

- А я – мать. Да я ж за дытыну свою… чи нэ помру? – тихо сказала тёща.

  В вагоне воцарилась тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание.

- Ты поведёшь вторую тройку, Алик, - наконец, нарушил молчание Василич. – Если будут… желающие.

- Я пойду! – сказал Сергей

- Ты будешь последним, Серёга. Я – ещё старший.  Изволь  подчиняться, - Василич дотронулся до Серёгиной руки. – И помни, о чём мы говорили с тобой. Все, кто останется – все будут на тебе. Может быть, вас ещё спасут. Ты понял?

- А кто будэт со мной? – спросил Алик.

  Неловкое молчание прервал Павел.

- Я… что ли…

- Нет! – вскрикнула Надежда, - нет, не ты! Мы вместе!

- Вместе… Вместе, Надя, вместе…

- Ладно, сидите вы… Наверно, мне бы надо, - неуверенно сказал Дмитрий Ильич. – Я старше остальных… оставшихся. Но я тоже не могу… сам себя… М-м-м…

  Дмитрий Ильич застонал, и прикрыл глаза рукой.

- Я пойду, - решилась Наталья Сергеевна. – Раз такое дело – я пойду. Я тоже пожила. И сына вырастила. Господи, помилуй нас, грешных… Только… Давайте подождём немного. Все подождём. Давайте… помолимся… все…

-  Вот ты и молись за нас, Сергеевна. И подождёте… потом. Воду  поделите. Выжидайте… часок-другой. Как получится. Стучать продолжайте. Ты, Макс, стучи. До последнего. А ты  пока остаёшься за старшего, Алик.

- Есть, - ответил Алик.

- Вот так… - Василич опустился на лавку. -  Посидим… перед дорожкой… А Сергеевна за нас помолится…

   Снова стало тихо. Сдышно было, как Сергеевна тихо прочитала «Отче наш»… потом  - ещё несколько молитв…

- А кто же будет молиться за нас… когда Сергеевна уйдёт? – спросил Антон.

- Лида. Молись за всех, Лида, - сказала Сергеевна.

- Я – не умею.

- Как умеешь. Молись, Лида.

- Хорошо.

-  Посвети, Василич, я Антону адрес напишу. Где лечиться. – Наталья Сергеевна потянулась за своей сумкой.

- Так у вас же ещё время есть!

- А мне хочется, чтобы ты мне посветил, Василич. Посвети.

- Давай.

  В не очень ярком луче фонарика высветились лица… Высветились на мгновение, и снова исчезли во тьме.

- Держи. Если спасётесь – иди туда. Обещай. Смотри, перед смертью обещаешь. –  Наталья Сергеевна обняла Антона за плечи.

- Обещаю.

- То-то. Прощай, Василич. Хороший ты мужик. Тебя, наверное, солдаты любили.

- Солдаты… Где они, те солдаты… Молись за нас, Сергеевна. Пока жива.

- Хорошо.

  На соседней лавке плакали Гали и её мать. Они сидели обнявшись, а рядом сидел Сергей, обнимая своей большой рукой их обеих.

ГЛАВА 52

- Ну, что, Горшков… прощай, что ли, - Дмитрий Ильич сидел напротив своего бывшего одноклассника, освещая пространство между ними своим мобильным телефоном.

  Ему практически не мешал запах, идущий от бомжа. Запахи в вагоне уже давно перемешались друг с другом.

  Впрочем, как и судьбы…

- Не поминай лихом, Митька, - прохрипел Горшков. – Я был дураком.

- Я тоже – был дураком.

- Ладно, чего уж там… - бомж суетливо потирал руки.

- Не страшно? – спросил адвокат.

- Не… к ней иду… Давно хотел, да всё не решался… а потом – уже не мог. Пил…

- Всё-таки хорошо, что мы встретились. Я тут понял… кое-что…

- Хорошо. Я тоже понял… как я дошёл до такого… спился вот, опустился… - бомж потёр себя по щекам, как будто хотел стереть что-то с лица.

- Сейчас бы жить тебе! Выгреб бы ты из своего дерьма… выгреб бы ты обратно, а? –  дотронулся до бомжа Дмитрий Ильич.

- Может, и выгреб… наверное…

- И я бы… я бы - от своего дерьма избавился. Избавился бы, как ты думаешь?

- Избавился бы. Конечно…

  Они помолчали. Верили ли они в то, что говорили? Верили?

  Иначе – зачем им было разговаривать друг с другом! Имелось ли на свете какое-нибудь другое место, где они могли бы встретиться? И, более того, где они могли бы не только встретиться, но и поговорить? И поверить тому, что говорит каждый из них? 

- Пора, - встал Василич, - пора. Кто – со мной?

  Вскрикнула, и утихла Галя. Почти в полный голос молилась Наталья Сергеевна.

  Василич взял нож, провёл пальцами по лезвию. Пот градом тёк по его лицу. Он тяжело, прерывисто дышал  

  У него не оставалось сомнений. Почти.

  Бомж и тёща подошли к дверям.

- Простите, люди добрые, - сказала тёща, и в пояс поклонилась остающимся.

- Нет! – закричала Светка, - нет!

  В голос заплакала Галя.

- Подождите! – вдруг, словно проснувшись, резко сказал доктор. – Подождите! Понимаете… Эти жертвы… они практически не имеют смысла… вернее, в них гораздо меньше смысла, чем вы думаете.

- Почему? - спросил Дмитрий Ильич

- Я что-то не сразу сообразил… - доктор потирал руки и лицо нервными движениями. – Понимаете, мы ведь в замкнутом пространстве… начнутся процессы гниения… а они тоже происходят с потреблением кислорода.

- Значит, даже если мы умрём, мы всё равно будем потреблять кислород? – снова спросил Дмитрий Ильич.

- Да.

- Но меньше, чем при дыхании?

- Меньше… но я не могу сказать, на сколько. Я не могу сказать, насколько правильно вы… мы… собираемся поступить.

- И что же нам делать?

- Все вместе… вместе помирать будем… - сказал бомж.

  В вагоне воцарилась гнетущая тишина.

  Тишину нарушил Макс.

- Может, пойдём, попробуем пробиться ещё раз? Через завалы, а?

- Уже пробивались

- Пойдём, хоть пошумим! Постучим по камням!

  Тут Светка начала  снова стонать, и корчиться на лавке.

   Доктор начал перемещаться  к ней, а Василич сказал Максу:

- Иди, стучи. Иди, счастливый, стучи. Стучи, пока молодой. А я посижу, подумаю. Посидим пока… - обратился он к оставшимся у двери членам своей «тройки».

  Василич и сам тяжело опустился на лавку, и положил рядом с собой нож.

  «Всё-таки, если… меньше кислорода будем мы потреблять, чем при дыхании, - подумал он. – Всё-таки – меньше. И смысл – остаётся. Остаётся! Эх, доктор! Что же ты так… Как же быть? Как же решиться снова? И надо ли? Может, надо быть с ними до конца? Ведь я же старше их… опытнее… не дам им передраться напоследок…»

  Василич откинулся спиной на лавку, и продолжил свою мысль: «А не оправданий ли я для себя ищу?»

  В наступившей тишине было слышно, как Макс колотит камнем о камень. Удары были глуховаты, но настойчивы.

  Казалось, что Макс хочет продолбить стену.

  Василич тяжело поднялся с лавки. Он хотел сказать, что принял решение. Но ему не суждено было сказать о своём решении вслух.

- Милые мои… - успел сказать Василич.

  И тут... зазвонил телефон. Его легкомысленная мелодия зазвучала резким диссонансом всему происходящему. И все вздрогнули, и притихли…

 Да, это был телефонный звонок! Звонок!

- Кому? Чей?

- Кажется, мне… мне, -  доктор оторвался от Светки,  и подошёл к скамейке, где лежали телефоны. – Мой… звонит…

- Бери, доктор!

- Скорее!

- Осторожнее!

- Кто звонит?

- Это мой приятель… он на «Скорой» работает… он высвечивается!

- Да бери же трубку, доктор! Бери!

- Алло, - дрожащим голосом произнёс доктор. – Славка, ты?

  Слов говорившего окружающим было не разобрать.

- Где? В метро? Он возил детей к нам в больницу, после аварии в метро… Что? Ещё возите? Долго раскапывали? Что? Ты в метро? Что? Конечно, меня нет на дежурстве! Нет меня там! Я тут! Что? Осталось только три первых вагона, а в четвёртом – наполовину люди погибли… и во всех остальных,  до последнего? Нет, нет! Славка! Нет! Не до последнего! До предпоследнего! Мы живы! Мы здесь, в тоннеле, в последнем вагоне, Славка! Нас оторвало от состава! Мы живы! Что? Да, у нас воздух заканчивается! Славка! Славка!

  Телефон пискнул, и потемнел

- Всё, зарядка кончилась!- опустив руки, сказал доктор 

- Доктор? Что там?

- Авария в метро. Завалило несколько составов. В нашем составе – много погибших, начиная с четвёртого вагона. Они считали, что до конца состава. Мы – последние. Да и как там можно посчитать, в завале-то.

- А почему твой друг позвонил?

- Он первую партию детей отвёз к нам в больницу… ну, и ему сказали, что меня нет на дежурстве. А мы с ним вечером… разговаривали, что дежурим вместе. Собирались встретиться завтра, после дежурства.

- И что?

- Ну, вот он и названивал мне… периодически. Он сейчас в метро, возле завала. Решил позвонить ещё раз, наудачу. Он же знает, что я езжу по этой ветке.

  У доктора ощутимо дрожали колени. Он почти свалился на лавку.

  Из тоннеля в вагон поднялся Макс, облизывая языком разбитый в кровь палец.

ГЛАВА 53

- Доктор, ты его номер телефона… на память знаешь?

- Знал когда-то… не помню…

- Доктор! Доктор!

- У нас ещё есть телефон, с которого можно звонить?

- Есть, - сказал Дмитрий Ильич. – Моим – почти не светили. Давайте, доктор, вспоминайте, а я буду набирать.

- Сейчас… дайте опомниться…

  Тёща давно вернулась на лавку, и сидела  рядом с Галей, обняв дочь, и смахивая слёзы со щёк.

  Василич тоже присел на своё место, и только бомж топтался возле двери в тоннель. На него никто не обращал внимания.

- Давай, доктор! Вспоминай!

- Сейчас… 8-916… 736… или 763?

- Давайте варианты, доктор, а я запишу. Будем пробовать, - пыталась сохранить спокойствие Наталья Сергеевна.

- Хорошо.

  Доктор  назвал несколько вариантов цифр. Дмитрий Ильич и Наталья Сергеевна стали звонить по названным цифрам, и, после пары-тройки вариантов, всё-таки попали в цель. Раздались гудки.

   Доктор снова взял телефон в руки.

- Славка? Я, действительно, я… нас надо вытаскивать, Славка… МЧС? Давай… Да, я доктор … из девятой больницы. Да, мы замурованы в тоннеле. Мы живы, нас семнадцать человек. Да, последний вагон. Нас оторвало от состава. Нет, вагон практически не пострадал. Воздух кончается. Душно, да. Жарко. Дышать нечем! Нечем дышать! Не искали с противоположной стороны? Да, я думаю… вам виднее. Может, как-нибудь, аккуратно, подать нам воздух? Номер телефона? Какой у вас номер телефона? Записывайте. Ещё какой-нибудь номер? Давайте ещё какой-нибудь номер, у кого телефон не разряжен! Записывайте! Всё! Ждём!

- Всё… - повторил доктор. – Кажется, нас спасут… нас вытащат, ребята. Это – не атомная бомба, ребята. Это – авария в метро…

- Если бы твой друг не искал тебя, доктор… нам бы было всё равно, что это.

- Не имей сто рублей…

- Да… телефон достал… Как это его телефон нас достал, когда мы никуда дозвониться не могли? И до нас – тоже никто?

- Как же это его угораздило – в тоннеле тебе звонить?

- А кто ж его знает? Может, проверял, нет ли меня среди раненых? Или – просто так, ему захотелось…

- Бог его под руку подтолкнул, - сказала Наталья Сергеевна.

- Ага, - поддакнул Макс, - бери, мол, Славик, трубку, пора тебе звонить туда, не знаю, куда.

- Какая разница, ребята. Наверное, Бог. А кто же ещё, если не Бог.

- Слава тебе, Господи, Слава тебе, - перекрестилась Наталья Сергеевна, - а мы – уже и график составили… Отменяем график? А, командир?

- Отменяем… - сказал Василич. –  Слава Богу, отменяем.  Однако не советую скакать, и бурно радоваться. У нас мало кислорода.

- Мало кислорода, зато надежда появилась! – сказал Павел.

- Твоя Надежда никуда от тебя не уходила, - сказал Сергей. – И моя – тоже со мной! Слава Богу! Галка! Мама! Ура!

- Слава Богу! Живём! Живём!

- Ура! Слава Богу!

ГЛАВА  54

    Дальнейшее спасение было делом техники. Прошло около часа и им сумели подать свежий воздух. Ещё  часа через три их аккуратно, по одному, начали эвакуировать по узкому, укреплённому внутри завала коридору.

  Двое спасателей проникли к ним в тоннель, и крепили человека на специальных носилках, напоминающих волокушу. Пространство вагона они осветили хорошим, ярким фонарём.

  Первой вытащили Галину.

- Серёга! Телефоны не забудь записать! Не забудь взять у всех телефоны! – кричала она с носилок.

- Хорошо, хорошо… Ты там скажи, что беременная! Скажи! Тебя в больницу надо!

- Я думаю, что вам всем в больницу надо, - сказал один из спасателей.

- Я так не думаю, - сказал Василич.

- Точно, - подтвердил Павел.

   Спасатели, с помощью доктора, погрузили на носилки женщину в берете. Она – так и не пошевелилась.

   Следующей, по очереди, была Надежда.

- Паша! Паша! Я никуда не поеду! Я с тобой!

- Не волнуйся, Надюша, не волнуйся. Ты подождёшь меня снаружи! Ты там тоже… скажи… что ты беременная...

- Наклонись ко мне.

- Зачем?

- Наклонись. Я, наверно, не беременная. У меня… показалось что-то.

- Мало ли как бывает, - спокаивал её Павел. – Всё равно – скажи.

- Хорошо.

    Носилки  с Надеждой уплыли в узкий коридор.

  «Не беременная, - думал Павел. – Не беременная, это факт. Нафантазировала себе. И я поверил… размечтался. Нет, надо ещё крепко подумать, нужна ли она мне! А как же то, что я себе… наговорил? Ну да, как в анекдоте: «чего только не подумаешь, пока летишь»! Неужели – именно так? А не подлец ли я, после этого?»

  Павел сидел на лавке, освещённый мощным фонарём, который притащили спасатели. Его поза напоминала позу Роденовского «Мыслителя».

  Павел сидел в такой благородной позе, и усмехался сам себе. Вернее, своей  мысли. 

  Сама  по себе, мысль была стара, как мир. «Моё слово, - думал Павел, - я его сам себе дал, я его сам у себя и взял! Ладно, посмотрим…»

   А на носилках уже махала руками Светка, готовясь в путь.

- Макс, позвони мне! – крикнула Светка на прощание.

- Конечно, - тихо сказал Макс

  Затем вывезли тёщу, затем Лиду. Наталья Сергеевна была последней, из женщин. Она обняла Антона, и сказала ему на ухо:

- Ты понял, что можно слезть с иглы?

 - Да.

- Вот тебе телефон мой. Позвони мне. Если хочешь, я туда пойду с тобой, в тот православный центр.

- Я позвоню.

- Держись! Обещай мне!

- Да.

   Наталья Сергеевна подошла к носилкам, обернулась, и подозвала рукой Николая Васильевича.

 - Давай, Василич, обниму тебя,  что ли, - сказала Наталья Сергеевна.

- Давай.

   Они обнялись так, как будто знали друг друга всю жизнь. Трудно было бы подобрать название той малой искре, что проскочила между этими двумя зрелыми, и, пожалуй, пожилыми уже людьми.

  Пожалуй, что в такой темноте – никто  и не заметил, как что-то, и  где-то проскочило…

  Было совершенно понятно, что продолжения каких-либо отношений, между ними – не следовало бы ожидать.

  Даже малого подобия отношений – и то не следовало бы ожидать…

  Пожалуй, они и не встретятся больше. Никогда. И как собирались они умереть – так и умрут они сейчас, умрут друг для друга.

  Любовь? С первого взгляда? Смешно! Нет, конечно!

  А что же тогда?

  Любовь… конечно… она… Любовь с последнего взгляда… Вот как…

- Молись за меня, Наташа!

- Да. Прощай… Коля…

- Прощай… Наташа… Всё!

ГЛАВА 55

  Первым из мужчин вывезли Толика, затем Антона.

  Уже лёжа на носилках, Антон  всё ещё  обманывал себя. Он, как будто бы, всё ещё принимал решение, которое давно уже было принято. С тех самых пор оно было принято,  как только всем стало понятно, что их спасут.

  «Ну, ладно! – думал Антон, - я, конечно, пойду в этот центр. Только сначала я всё-таки заеду к Кольке. Пусть он отдаёт мне то, что украл! Уколюсь ещё… последний разок уколюсь, и потом… потом позвоню, и пойду туда, в этот центр! Пойду! Конечно, пойду! Вот только ширнусь разок, и всё…».

  После Антона вывезли Саида, затем Макса.

- Прощай, студент! – пожал Максу руку доктор. – Советую тебе учиться. Не давай никому… использовать себя в слепую.

- Я понял, док. Я понял.

- И вообще, - сказал Василич, присев возле уже упакованных носилок с Максом. – Кто же будет играть в шахматы, если не ты.

- Буду! Буду!

- Дай-то Бог. Прощай.

  И Василич, и доктор задумчиво смотрели вслед носилкам. Потом они пожали друг другу руки. Следующая очередь выходить на поверхность была доктора

  Доктор пристегнул себя к носилкам сам. Пожалуй, доктор более всех не мог опомниться от того, каким образом пришло к ним спасение. Ему до сих пор казалось, что не голос своего друга Славика слышал он в трубке своего телефона. Как-то отличался… разнился этот голос от голоса Славика… Да и звонить, под землёй, когда пошло больше десяти часов с момента аварии…

   «Господи! – молился про себя доктор, - Господи! Я знаю, что это был Ты… Ты! Это Ты нас вытащил, Это Ты нас спас! Я помню… помню всё, что обещал Тебе там, на краю… Это Ты… Я знаю, что Ты слышал меня! Я знаю, Господи… Спасибо…»  

   Вот уже и доктора вытащили на поверхность. На носилках лежал Алик, и думал о том, что в Баку он, конечно, поедет, но летом. Вот родит жена, и тогда… «И чего это я придумал, что я завоеватель? Никакой я не завоеватель! Это бизнес, вот и всё. Все так – и я так! Я – со своими! А что, я зря деньги тратил – гражданство покупал, прописку покупал! Нет, никуда я не поеду! Пойду к Али, договорюсь обо всём…»

  Носилки исчезли в узком проёме.

- Юрка! Может ты…того… поживёшь на даче у меня? Там зимой – никого нет. А? Поживёшь?

  Дмитрию Ильичу нелегко дались эти слова. Но он произнёс их, и был горд собой.

- Спасибо, Митька. Спасибо! Нет, не надо… Я сейчас в больнице полежу. Я в прошлом году лежал… пальцы отморозил, и лежал. Хорошо в больнице!

- Поехали! – Дмитрий Ильич был готов, что Юрка согласится… но был рад, что Юрка отказывается.

- А после больницы – поеду я к сестре. Она в Подмосковье живёт. Дом у неё. Она меня уже звала. Ты не волнуйся за меня, Митька. Всё нормально… Но всё-таки… лучше бы меня… в тоннеле… как Саню…

- Перестань!

- Я знаю. Это – не первый раз уже… Не отпускает меня Бог… не берёт к себе… Лену забрал, а меня – нет…

- И меня – нет… Не забрал ведь! Дал выжить-то!

  И вдруг, неожиданно для себя, адвокат обнял бомжа… нос у него защипало, и заболели глаза. Потом они наполнились влагой, и …

- Хватит вам обниматься, - сказал один из спасателей, - проход  хрупкий! Чем скорее мы отсюда уберёмся, тем лучше.

  И оба одноклассника, по очереди, покинули тоннель.

 Следующим был Серёга.

- Прощай, Василич! – Серёга тоже обнял Василича, и крепко прижал к себе. – Спасибо тебе.

- За что?

- Сам знаешь.

- Знаю…  Давай, с Богом. Может, свидимся ещё…

- Василич! Товарищ подполковник!

- Всё! Всё, Серёга…

     Серега последовал за остальными. Пустой вагон был неестественно ярко освещён. Глаза щипало, от такого яркого света…

   Потом спасатели хотели отправить Василича, но он не согласился.

- Саню! – сказал он.

  Он помог спасателям поднять, и перенести тело. Потом помог привязать тело Сани к носилкам, и неловко перекрестил его. В последний путь.

- Давай, командир! – сказал  Василичу спасатель, когда вернулся с носилками. – Капитан последним уходит… с тонущего корабля.

-  Это ты хорошо сказал…  Давай, давай… я  готов. Тоннель нас не взял – значит, пора обратно… на белый свет. Снова жить… Господи, помилуй!

ЭПИЛОГ

Женщина в берете.

 Кто это так безжалостно теребит меня! Господи! Прекратите! Прекратите!

- Ишь ты! Ещё сопротивляется! Вставай! Вставай, тётка!

- Что? Что?

- Вставайте, женщина! Поезд дальше не пойдёт! Просьба освободить вагоны! Сколько можно над вами стоять!

- Что это? Госпиталь? Больница?

- Какой госпиталь? Это метро! Вставайте, конечная!

- Коне-е-ечная?

- Вставайте! Мне надо поезд отправлять! Вам помочь?

- Нет, нет… извините, извините… Я сама выйду, извините. Я проспала свою остановку… Это что,  конечная?

- Конечная!

- Извините! Надо же…

   На полупустой конечной станции метро стояла ничем не примечательная женщина в берете. Она стояла, прислоняясь к колонне, и не могла сдвинуться с места.

  «Значит, ничего не было, - думала она. – Слава Богу! Слава Богу! Ничего не было… А как же я… я же видела всё… слышала всё… кто – что делает, и даже – кто что думает… Боже мой!  Я заснула! Я спала! Это же надо – проспать свою остановку! Да ещё как проспать…  Как хорошо, что цело наше метро… И ничего не было? Ничего этого – не было? Слава Богу… Подожди-ка… Кто это?»

  Женщина схватилась обеими руками за левую половину груди. Она увидела со спины худого, и помятого человека, который уже ступал на эскалатор.

«Саня! Саня! – чуть не закричала женщина в берете, - Саня! Ты жив!»

  Женщина слабо рванулась, оторвалась от своей колонны…  затем снова прислонилась к колонне, посмотрела на часы, и медленно перешла на другую сторону платформы, чтобы пересесть на поезд, идущий в обратную сторону.