ГЛАВА 18

В эту ночь в отделении всё было, как всегда. Дежурная медсестра спала в процедурной. Она приподняла от подушки встрёпанную голову, и доложила Юричу, что всё в порядке.

Юрич тихонько вышел из процедурной, и пошёл к палате Саши.

Дверь скрипнула…

Нет, Юрич не разбудил Наталью. Она не спала.

— Ну, как вы тут? – шёпотом спросил Юрич.

— Хорошо, — так же, шепотом, ответила Наталья. – Доктор, а можно спросить?

— Спросите, — разрешил Юрич. – Но, может быть, выйдем в коридор?

Они устроились за столом медсестры, возле горящей настольной лампочки.

— О чём Вы хотели спросить?

— Юрий Юрич… вы мне всё-таки скажите… почему всё это произошло?

Свет настольной лампочки выхватывал из тьмы лицо Натальи. Юрий Юрич посмотрел на это усталое и симпатичное, и такое ещё молодое лицо, помолчал, а потом тихонько ответил вопросом на вопрос.

— Что Вы хотите услышать?

— Правду.

— Правду? – медленно переспросил Юрич. – Правда, милая, разная бывает.

— Вы же тут главный! Вы же тут самый опытный!  Скажите! Мне  так тревожно… мне кажется, что я сына теряю, хотя операция вроде бы закончилась… он встаёт уже на ноги… а мне кажется, что он уходит… что он умирает… Как будто всё время прощаюсь с ним…

Наталья прикрыла рукой глаза, но не заплакала. Она ждала ответа.

Юрич слегка притронулся своей, отмытой после операции, рукой к руке Натальи

— Я вам отвечу, — произнёс Юрич. — Я ведь верующий человек. Только днём – я не всегда говорю об этом. И не всем. А для верующего человека, как и для Бога – все живые. И тот, кто жив, и тот, кто умер.

— Но как же? Как пережить, что теряешь сына?

— Трудно пережить. Разве кто-то говорит, что легко?

Юрич остановился. Нет, он не искал ответа. Он знал, что отвечать Наталье.

Но… ему надо было подобрать слова. Так, чтобы она поняла.

— Чем же мы хуже других? – продолжала Наталья. — Хуже тех, у кого дети здоровы?

— Понятия «хуже» или «лучше» тут не подходят.  Постарайтесь понять… Бог даёт каждой душе испытания по  силам.

— Почему  Бог даёт нам именно эти испытания? Почему нам, а не кому-нибудь другому?

— Значит, это нужно именно вашим душам. Может быть… иначе вы просто ничего не поймёте…

— Как же так? – Мысль Натальи работала напряжённо, но всё равно не поспевала за словами Юрича.

— Вот смотрите,  — терпеливо говорил Юрич. — Если ребёнок идёт навстречу поезду, вы же попытаетесь схватить его, и стащить с путей. Даже если ребёнок будет кричать и сопротивляться. Да?

— Да, конечно…

— Но если Бог пытается нас стащить с каких-то путей, мы сопротивляемся и кричим, как этот ребёнок. Если мы не слышим, как Бог тихо говорит нам: «Сойди с этого пути!», то он может просто схватить нас и передвинуть. А каким способом – это ведомо только Ему. И это будет благом для нас.

— Даже смерть? Благо? Смерть ребёнка?

ГЛАВА 19

Кому, как ни Юричу, было известно, что даже самые красивые, умные и правильные слова могут превратиться в прах и пепел, когда касаются жизни. Вернее, когда опаляются жизнью. Жизнью и смертью

А люди имеют привычку задавать главные вопросы именно тогда, когда им труднее всего расслышать ответы.

Слова остаются словами до тех пор, пока не войдут человеку в плоть и кровь, не станут частью человека, как глаза, как руки, как хромосомы, наконец.

Когда запечатлятся в человеке Духом.

Юрич посмотрел в глаза Наталье.

Смерть…

Как объяснить ей, что благом может быть и смерть?

— Я признаю, что блага Господня воля, — как бы о себе говорил Юрич, — и смиряюсь перед ней, как бы мне это ни было больно, обидно или страшно. Вот так я это понимаю, и могу сказать Вам об этом. Но, к сожалению, только ночью. Но и ночью… Вам трудно это понять. Вам надо осмелиться, и посмотреть на жизнь не со стороны Земли, а со стороны неба.

— Нет, я этого понять не могу… А Саше? Разве Сашиной душе не надо жить дальше? Разве ему не надо расти, учиться, иметь своих детей? Почему он уходит? В чём же он виноват?

— Может быть, Саше не нужны испытания. Настолько чиста его душа, что ему больше нечего делать в этом мире. Он ни в чём не виноват. Может быть, ему просто пора… туда… пока он чист…

— Нет!

— Ваш сынок – светлая душа. Иногда дети страдают, чтобы  очистить нас, взрослых. Чтобы спасти нас, если хотите. Если уж мы не понимаем по другому…

— Но это жестоко!

— Это кажется нм жестоким, пока мы не поверим, что у Бога – все живые. Бывает и так – тот, кто умер – живее того, кто жив.

— Как это?

— Есть такие души, что мертвы уже при жизни. Их не пробудить никакими испытаниями – ни смертью близких, ни смертью целых народов. Ни болезнью, ни войной…

— Как это странно… то, что вы говорите. Всё наоборот…

— Если хотите – это называется мировоззрением, — чуть улыбнулся Юрич.

— И что же мне делать? Что, покориться? А как же борьба? Что, всё признавать, и не бороться?

— И бороться, и молиться. Вот, Господи, я делаю всё, что могу. Я не хочу, чтобы ребёнок мой умер… Изо всех мох силёнок – прошу Тебя, спаси моего ребёнка… Сделай так, чтобы я поняла, в чём Твоя Святая воля. Так-то…

— А лечение?

— И лечение, конечно. Я не хочу, чтобы ребёнок мой умер – и я иду к самому лучшему врачу. Я согласна на любую операцию Но…

— Что? Что?

— Но – да будет Воля Твоя. Твоя, а не моя! Понимаете разницу?

— С трудом.

— Это разница убережёт Вас от отчаянья и тоски, если всё-таки случится непоправимое. Вера – самое лучшее средство от отчаянья.

Наталья даже крепко зажмурила глаза, чтобы хоть что-то понять.

Юрич сидел молча и не торопил её.

Наконец, Наталья открыла глаза, и спросила:

— А как… как Вы в Бога поверили, и во всё это… такой солидный человек… Даже странно…

— Да так же, как и вы. Через смерть. У нас с женой было два сына. А остался один. Старшего мы потеряли. В первую Чеченскую компанию.

***

Юрий Юрич тихими шагами двинулся по коридору, в сторону своего кабинета. Он медленно шёл, потирая правой рукой левую половину груди.

«Так-то вот, Серёжка, — обратился Юрич к погибшему сыну. — Скоро ли встретимся с тобой, или нет…»

Пустой коридор хирургического отделения лежал перед Юричем.

Юрий Юрич любил своё отделение. Он любил его днём, он любил его ночью.

Юрий Юрич любил своё отделение, как скрипач любит свою скрипку, а художник – свои краски и холсты.

Он любил своё отделение и  своих больных.

Кому он мог рассказать о том, что иногда, ночью, на грани физической выносливости, после тяжёлой операции, его сердце вдруг начинало жить особой, никому не ведомой жизнью, устремлённой к небесам… и только к небесам.

Сердце начинало петь…

«Спасибо Тебе, Господи! Спасибо за всё… за эту ночь, за это отделение… за то, что Ты поставил меня сюда, и позволяешь мне работать здесь. Спасибо… Спасибо Тебе…»